Принимая ковш, крестясь, взбудораженно вспомнил рассказ о смерти дядьки Юрия: сперва беднягу выволокли, бия и браня, из покоев на Красное крыльцо, там, поглумившись, скинули за руки-ноги на пики стрельцов, а когда Юрий, полуживой, с пик кое-как сорвался и церкви достичь сумел, то ворвались за ним следом в церковь и забили насмерть подсвечниками… Хороши христиане, нечего сказать, – в церкви ставниками и святыми чашами забивать невинного! Да ещё князя! Да ещё дядю царя! Вот каковы москвичи оказались! Прямо в доме Божьем главную заповедь попрали! А этого никому не дозволено, кроме царя, да и тому – только по наущению и дозволению Бога, ибо царь есть меч и кара Господня, исполнитель воли Его!
Он, Иван, тогда, после пожарного бунта, и поднял впервые по-государски, с отмахом, меч – за семью, за смерть родни, за все свои мытарства в сиротстве…
«О Господи! В скит смириться идти хочешь – а опять о мести, смерти и казнях думаешь! Прости и помилуй меня, грешного и неразумного! Увы мне, окаянному! Ох мне, скверному! Кто я такой, чтобы покушаться на Твоё величие – решать жизни человеческие? Кого я, пёс смердящий, весь в болезнях и язвах, могу учить и наставлять? Как могу я, скверный душегубец, быть учителем в многомятежное и жестокое время, когда сам в пьянстве, блуде и похоти, в скверне и во всяком злодействе грешен! Истинно говорит апостол Павел: “Как же, уча другого, не учишь себя самого? На себя оборотись!”».
Сбросил перину, бухнулся на пол, на коленях пополз к иконам. Стал просить у Господа милости:
– Научи, как жить! Ты видишь – я одинок, яко рыба в глуби! Некому, кроме Тебя, просветить и обнадёжить! Только Ты можешь указать дорогу! Моя подлая жизнейка омрачена Твоим молчанием, Господи!
И так увесисто бился лбом о пол, что возбудил кроля – Кругляш мелким прыгом подобрался к нему, встал на задние лапы и недвижно уставился красными глазами на икону Богородицы, двигая мордочкой, словно молясь, и дергая лапками, будто крестясь. И даже шевелил усами, что-то усердно шепча…
«Господи, вот знак, знак!» – поражённо уставился на молящегося кроля. Потом тихо, чтоб не вспугнуть зверька-ангела, отполз, забрался под перину и утих, пытаясь сном отодрать от себя прошлое, в мозг репьями вцепившееся…
Но было не до сна.
…Первый раз бака Ака приехала просить за сына Михайло Глинского, когда тот со своим дружком Турунтай-Пронским удумал отпасть на чужу, в Литву. И бежал бы, если бы царь, взбешённый изменой, не выслал погоню. Та шла налегке и скоро загнала беглецов в непроходимые тесноты болот, взяла под стражу и вернула с позором на Москву.
Тогда бака Ака тайно приехала к внуку, сапоги целовала за нерадивого дурака и труса сына, просила разрешить воинской службой трусость и вину свою загладить. И бояре с духовенством о том же челом били, о заповедях напоминая.
Ладно, на первый раз Михайло был прощён, из конюших переведён обратно в воеводы и в самое пекло войны отправлен. И правильно! Михайло в казанском походе весьма ловко и, главное, вовремя соединился с устюжанами и первым прорвался сквозь городские стены, а потом долго ещё гонял беглых татар по округам, многих побил и пленил. После разгрома Новгорода именно Михайло Глинский был посажен там воеводой, успешно наместничал и огнём и мечом зело обильную дань собирал. Со Швецией умело ручковался и выгодный мир заключил. В Ливонии шороху навёл. Да и вообще во всех делах верной и крепкой поддержкой был.
И всё бы хорошо дальше некуда, да страдал Михайло великой корыстью, отчего отягощал свои калиты всем, до чего дотянуться был в силах. Пока можно было – глаза на его казнокрадное бесчинство закрывали. По-родному увещевали, улещивали, упрашивали. Нет, впустую! Михайло только виновато мигал, божился, на ошибки счётных дьяков ссылался, плакал, за сердце хватался, сморкался в бороду и выл до тех пор, пока не бывал прогнан.
Но вот до того дошло, что на возвратном пути из Ливонии князь Михайло, не в силах остановиться в грабежах, стал разорять и обирать дотла без разбора всё, что попадалось на пути уже по сю сторону границ, на Руси. До нитки обобрал Псков, в округе пожёг и пограбил сёла за какие-то якобы грехи и измены. Горожан, кто не желал своей волей добро отдавать, убивал ничтоже сумняшеся. Других пытал узнать, где сокровища запрятаны. А многих, что хуже всего, умудрился исподтишка в плен полякам продавать. К тому же чуть не треть награбленного утаил от казны, в свои ржевские имения сволок и там по схронам зажукал.
«За то ему полагались муки вечные!» – гневно затрепетало в голове.
