Воронина, Мижуя Крюкова,
Якова Иванова, Илью Селина,
Ждана Игнатьева, Василея
Леонтьева, Фёдора Братского,
Тимофея Лисина, Пимина инока
Нередицкого монастыря.
…Он сидит на скамеечке, крутит голову тряпичному солдату. Пахнет печёным. Возле стола возятся мамушка Аграфена и бака Ака – тесто раскатывают, меж собой говоря о том, что мальчик стал взросл, пора забрать от него игрульки, чтоб навсегда в детстве не остался, как царевич Ярослав, который так и умер с куклой в руках. Особенно настаивала бака Ака, своим ломаным языком втолковывала кормилице:
– Малец вырастае уж, довольно глупости да уради делать, пора научи чите да пише на Мисаил Сукин!
Аграфена на учёбе особо не настаивала:
– Да чего спешить? Успеет нахлебаться этой архимедики. Пусть себе пока! И государыня Елена давеча говорила – летом какое ученье? – жарко, мухи, жуки, зной, пусть, мол, бегает до осени, а там поглядим…
Вот он с Аграфеной в углу, копается в коробе, вытаскивает то одно, то другое, показывает ей заячий хвост:
– Мамка, если куда ехать – это поможет?
– Нет. Поможет огниво волшебно, вон оно, в уголке. Ударь мысатиком по кремешку – примчится конь, а ты скажи ему…
Он торопится:
– Молчи! Сам знаю: «Встань передо мной, как лист перед травой!» Ну!
Аграфена сползает на колени, мотает головой, пытается ржать:
– Влезай, царевич, отвезу мигом!
Он карабкается на её широкую спину, пришпоривает, и мчат они в тридевятое царство, спасать принцессу, пока Аграфена, устав ползать на четвереньках, не скидывает его с себя:
– Тпру, приехали! А где мы? Заплутали? А если заплутали, а домой надо – что поможет нам? – Он уверенно тянет из короба суровую нить из клубка. – Верно! Клубочек волшебный! Кинуть его – сам дорогу найдёт!
Клубок кинут, размотан, путь найден, ведёт под лавку, где пыльно и старая ложка в паутине затаилась.
Слыша вопрос: «А если купить что надо в лавке?» – начинает перебирать мелкий жемчуг, обломки колец, кусочки яшмы, кругляши из янтаря, разноцветное стекло, медные куски проволоки-сутуги:
– На это, что надо, купим!
Бака Ака, вываливая из таза на тесто яблочную начинку, кричит:
– Аграфьянка, не надо мальцу дурость в мозгови впускати! Он и тако, словно вран, токо за блескучим руци простирае! – но Аграфена, возразив: «Все дети любят блестящее! А этот ещё и царевич – куда ж ему руки простирать, как не за золотом?» – спрашивает дальше: – Иванушка, товар мы купили, но как же без птиц, зверей и рыб прожить? Они ведь тоже Божьи твари, без их помощи на земле никак нельзя! Как её заполучить?
Он не знает, он забыл. Тогда мамка выкапывает из короба павье перо, коготь медведя, рыбий позвонок:
– Переложи в ручонках, позови – и прибегут на подмогу зверюшки!
Но он их не хочет – зачем они тут? Если коготь так страшен и велик – то каково же самой зверюшке быть? Лучше в волшебное зеркало поглядеться и всё увидеть – что было, есть и будет. Или скатерть-самобранку расстелить…
Аграфена вздыхает:
– Была б такая скатерть-хлебосолка не понарошке – жили б люди тихо-смирно, а то всю жизнь за пропитание бьются… Ты знай одно, Иванушка: людишки покоя и счастья хотят, детей растить, жён любить, а больше ничего. Дай им это, отгони ворогов и супостатов, обуздай бояр – и будешь велик и любим!.. Да походи, походи, авось полетишь! – говорит она, видя, что ребёнок влез в унты баки Аки, чтобы всем показать, как с сапогами-скороходами обходиться надо.
Бака Ака качает головой в чёрном плате, не снимаемом по смерти мужа:
– Совсе дурен вырастае малец от таких сказов! – А мамка Аграфена обнимает его за плечи, целует в макушку, гладит по плечам, по спине, ощупывает лопатки:
– Господи, да и худ же ты стал! Не убегай далеко, скоро пироги подоспеют!
Пироги! Это он любит. Лучше возле окна подождать. С павьим пером поиграться: шею мамке пощекотать, в ухо баке Аке сунуть, а то и сенной девке под юбки всадить.
И так уютно возле этих надёжных рук и родных передников, пропахших дымом, что нет мочи открывать глаза. Так бы и сидел у печки всю жизнь, ждал бабушкиного пирога!
…Но колокол с Распятской церкви будит его, возвещая, что ни пирогов, ни сапогов-скороходов, ни волшебного гребня, ни рук матери, ни голоса отца, ни детской радости жизни – ничего этого никогда больше не будет…
Обрыдлый голос Прошки:
– Государь, спать изволишь? Родя Биркин явился ни свет ни заря. Просится. И повара спрашивают, когда к Михайлову дню начинать готовить?
– Пошли вон!
Дверь с виноватым скрипом затворилась.
Разбудили, окаянные! Вывели из ласкового сна! Спящий Богу мил – он не грешит, не гадит, не юлит, не подличает, а лежит бревном, телом – здесь, душой – там, куда доступа нет, где всё ярким светом от волшебного пера озарено.
Родя притащился. Верно, узнал кое-что, так бы не беспокоил, ибо – родовитого колена, где правила чтут и к царю до света не идут, как эти грубые сыскари из Разбойной избы, – прут, когда им приспичит, словно перед ними не царь, а лапотный лохмотник!
