Другой раз юрод внятно поведал, что скоро сатана своим хитроумием повяжет всех на земле, и разбойники будут через воздух сговариваться на татьбу и друг дружке по воздуху знаки подавать, когда и куда красть идти. И ловкари разные будут через небеса людей объегоривать, с них мзды снимать непомерные. В чужие казны и кисы через звёзды залезать. Через луну беседы вести. По небу летать примутся. И на дно морское в склянах-ящиках опускаться станут, там царства богатые, водные цезари, да слуги-рыбы, да бабы русалчатые со многими дырами, и воинство из злых раков, аки слоны, огромных. Потом люди на горы взлезут. На солнце блины печь отправятся. Царей скинут, сами на троны взберутся, начнут там колобродить и колготиться! «Буди, буди сие!» – уверенно кричал голяк, слюной брызжа.
Юрод замер, исподлобья шваркая по царю взглядом. Зачерпнул с пола пригоршню грязи и слизал с ладони.
Вздохнул. Вот ведь как!
– И вкусна тебе грязь?
– Получше твоих смертных пирогов, – внятно ответил Стёпка.
Помолчал, слушая чавканье юрода. Спросил, как тот думает: если он, Иоанн Васильевич, уйдёт в монастырь, будет ли сие Богу угодно?
Стёпка отложил хлеб в грязь, облизал пальцы и выставил ему шиш:
– В тленном житии злую мзду от сатаны забираем! Лови-лови! – И для верности выставил ещё и второй кукиш с острым звериным чёрным когтем.
Кисло отмахнулся:
– Хватит! Довольно браниться! Говорят, ты стрельца задушил?
Стёпка уверенно кивнул и, звеня кандалами и пыхтя, принялся живо показывать, как душил.
– Как же ты человека убил? Бог не позволяет! – сказал, беспокоясь, что Стёпка и впрямь мог это сделать, – так правдиво, с сопеньем и вскриками, юрод представлял, что и как делал. – А зачем ты такое богомерзкое содеял?
Юрод махнул рукой, оглянулся влево и вправо и, пролепетав что-то в сторону, словно у кого-то невидимого разрешения спросив, ответил важно и веско:
– Где человече великовеличаве? Се паки прах и смрад есмь! Где злато и сребро и раб множество? Где юность и лепота плоти? Вся иссохла! Яко трава в пустыне погибоша! В малу дырку море-окиан утекает!
В досаде пристукнул посохом – опять дырки!
Нет, не в себе убогий! Да и когда был в себе? Что с него возьмёшь, даже если и задушил? Как судить? Доктор Элмс говорит, что в Англии отдельные дома для таких вот, ума лишённых, есть, ибо они не виновны в болезни, потому их не в клетках, как хищных зверей, а в палатах, как обычных больных, держать следует, по заповедям Христовым. А ну прикидывается Стёпка? Хотя как возможно так прикидываться – всю жизнь голым в лютые морозы ходить? Зимой любого раздень – он к утру околеет от студины, дуба даст, а этот глас Божий внутренним жаром спасается и ничего, даже рубаху, не даст одеть, ибо его иной, неземной и жаркий огонь греет.
Стёпка, выплюнув в пригоршню жёваный хлеб, швырнул в него месивом – едва успел отпрянуть, только мелкие брызги ожгли лицо.
В растерянном гневе крепко пихнул юрода ногой, но тут же спохватился:
– Не зашиб? Прости, Христа ради! Осерчал! Больно ты зол на меня с чего-то!
Стёпка, зловеще гукнув, затих на соломе, затравленно и неотрывно глядел из-под руки, словно что-то высматривая в поле. Но вдруг опять, что-то бормотнув в сторону невидимому собеседу и неуловимо изменившись в лице, не своим обычным хриплым и крикливым, а ровным и чистым голосом произнёс нараспев:
– Аще кто оставит отца или матерь, жену и дети в беде, а сам покоя рыщет, проклят от Бога! Кто упитывает тело своё, а родня его провожает дни своя в печали – тот проклят буди! Кто жену свою младу рождавшую оставил и пировать ушёл – тому яд и ад! Ищи-свищи!
Это напугало. Вскочил и оторопело отошёл подальше от юрода, к другой стене. Правда! Слова о рождающей жене прямо подплетались к словам Мисаила Сукина: когда жена рожает – нельзя в шинок идти. Жена – это вся держава, брошенная им в родовых муках на произвол судьбы, а шинок – это Англия, место бегства! За такую измену полагается великое и обильное наказание!
Стоял в страхе. А юрод разъярялся всё сильнее, расшвыривая кругом себя рванину и солому, гремя цепями, орал благим матом, перемежая вопли увесистыми оплеухами самому себе по впалым щекам и бугристому черепу:
– Вникните во гробницы! Можете ли узнати, коий был царь или раб, богат или нищ? Плоть наша – прах и смрад и снедь червя! Где власи лепи? Се отпадоша! Где руце? Се рассыпашася, истле! Где вознесенная выя? Се сокрушися. Где многоглаголивый язык? Се умолче. Человекодавка! Кровь, глад, гром на тебя, царя!
Заскочил Клоп, стал ногами бить Стёпку:
– Молчать, выблядок! Тихо, урод! – Выхватил нагайку.
– Оставь! Не трожь! – закричал. – Пусть орёт. Его тут никто не слышит!
Клоп, отдуваясь, нехотя отошёл, ворча, как хищник, лизнувший крови и отогнанный от жертвы. Твёрдо возразил:
– Пошли отсюда, государь! Чего голову себе морочить? Не в себе Стёпка! – и довольно грубо, чуть не силой (по детской дружбе), повлёк царя из сарая, чему тот не стал противиться, хотя руку с недовольством вырвал из Клоповых клещей – ещё не хватало, чтобы его силком тащили!
