– Обе сотни пусть вместе мостят. Вернусь, когда время придёт. А пока приезжай ко мне с делами. Забыл меня, нехорошо! А ведь уговор был, чтоб ты почаще сюда приматывал, а?
Клоп потряс полой шубы, брезгливым щелчком сбив пух от кроля:
– Не бегать же по мелочам по восемь десятков вёрст?
Это не очень понравилось:
– Полегче! Восемьдесят вёрст для бешеной собаки не крюк! Другие бегают, а ты чем лучше? Чем так занят, что к своему государю ехать недосуг? Говори, что ещё на Москве деется?
Клоп помялся, но выдавил: ещё тройка бояр сбежала за границу, в Польшу.
Это уже обозлило не на шутку:
– Опять? Три? Боярина? Утекли на чужу? Куда же вы смотрели? А ну садись к доске, посмотрим, что кости покажут!
Клоп почуял опасность: ведь царь иногда по броску костей решал судьбу того или иного существа, будь то человек, колдун или зверь. Но сел – куда денешься от царского приказа?
Он открыл тавлу кедрового дерева – доска внутри была пестра от перламутровых встав. Принялся расставлять кружки, одни – белые из слоновой кости, другие – черные, из цейлонского эбен-дерева. Погладил вставы длинноперстой чуткой рукой:
– Видал, какая красота? Шах писал, что сия доска была найдена при раскопе древнего города Шихри-Сукте, доске-де пять тысяч лет! Твои каковы, чёрны или белы?
Клоп позволил себе не очень довольно поморщиться:
– Мне едино! Не люблю я этих басурманских игр, государь! И Собором они запрещены. Разреши раздеться? – Скинув шубу резкими движениями мощных плеч и отбросив ногой в угол, Клоп, кряхтя, кое-как уселся на ковёр, поёрзал. – И сидеть по-собачьи не приучен…
Пропустив ропот мимо ушей, ловко раскидал плоские, с монету, кружки по лункам, неспешно для проверки кинул пару раз юркие кости-зари, кои так и помчались наперегонки по доске, вертясь и радостно завихряясь по бортам.
Клоп тупо смотрел на доску, плохо соображая, где его поле, и сквозь зубы ругая персиян, такую злоебучую игру выдумавших, где не на себя, а токмо на слепое счастье и глупую удачу уповать возможно.
Возразил, поправляя кружки:
– В этой игре – как в жизни. Возводишь что-то, а тут – раз, и нижний кирпичик то ли сам выпадет, то ли вытянут кем-то, то ли ещё что – и всё валится вниз, как башня Вавилонская! Нет, сия игра – как наша жизнь: вертлява, текуча, зыбуча… И если чатурке важен твой ум, то в тавле – и ум, и Бог! Без Божьей помощи никак не обойтись! Будь ты семи пядей во лбу – а камни по-своему скажут. Кисмет!
Клоп с ворчаньем негнущейся рукой неловко кинул кости, стал толстым пальцем отсчитывать лунки, ошибаясь и начиная снова.
Сухощавой ладонью царь ловко подхватил зари и кинул их с таким хитрым заворотом, что они пошли вертеться по доске как живые, вызвав кривую усмешку Клопа:
– Ишь ты, оглашенные! – и выпали на хорошие грани: «четыре-четыре».
– Аха-ха! «Дор-чар» по-ихнему! Двойной! Лепо!
Сделал ход, прихлёбывая свежей урды и объясняя попутно Клопу, что эта игра стара как мир, придумана мудрецом Вазурмихром и зовётся нэв-ардашир, или нарды, или попросту тавла. Доска разделена на четыре отдела по четырём временам года, у каждого игрока по двенадцать лунок-месяцев, а ход кружков по доске – это ход звёзд по небу. Но с досадой заметил, что Клопа это мало заботит, – сыскарь слушал вполуха, нехотя кидал кости, неуклюже отсчитывал лунки, каждый раз небрежно задевая и сдвигая рукавом кружки.
Молча поиграли немного.
Наконец со вздохом – играть со слабаком – только время тратить – остановил кости:
– Нет огня. Говори, кто эти борзые сбежавшие бояре.
Клоп радостно оторвался от постылой игры. От верных людей узнано, что из Великих Лук в Польшу перебежали, подделав подорожные, бояре Семейка Мякишев, Василей Пыхичев и Богдан Сидров с семьями, даже скарб с собой протащили через подкуп охраны.
В досаде с грохотом захлопнул доску:
– Вот матери их суки! Первых двух знаю. Не жаль – никчёмные людишки, пшик, ни Богу кочерга, ни чёрту кочерыжка. Пусть себе с поляками ласкаются, пользы от них, как шерсти с порося. А кто третий? Си́дров? Сидро́в? Кто таков? «Сидр» – слыхал от Шлосера, франки пьют, гадость какая-то яблочная… Может, Сидоров?
Клоп сказал, что когда копнули в Великих Луках, то обнаружилось, что этот Сидров – выкрест из жидов, Борух бен Садр: жил тихо и смирно, выдавал себя за славянина.
Досадливо прервал его:
– А вы что, славянина али росса от жида по виду отличить не можете? Глаза где у вас?
Клоп издал неопределённые звуки:
– Пф… Кхе… Псс… Так я ж его не смотрел! Это мои люди в Великих Луках разузнали задним числом. Да я в жидах не очень-то толком разбираюсь! Покойный отец всегда говорил: «Ты жидов чурайся, они, вурдалаки, кровь христианскую дюже любят, вопьются – не оторвёшь!» Ну, я и чурался. А они расплодились под разными личинами!
Со злой опаской вспоминая Шабтая, подтвердил кивком:
– Имя сменить можно, а вот с обликом что делать? Его в фальшивую бумагу не завернёшь! Могу ли я отличать их по виду? А как же, меня не проведёшь! Меня бака Ака этому учила!
Клоп заинтересованно завозился на мутаке, придавливая её задом. Сидеть по-турецки было явно невмоготу, но царь сидит – и ты сиди, не рыпайся.
