Уходя, велели сторожам затушить факелы и глаз не спускать с голоходца, но ещё слышали, как вдогонку разоряется юрод:
– О человече неразумный! Где твоё спесивство? Где высокоумие? Где твоя гордость безумная? Истлеша, изгниша! Всё погибоша, всё минуло, всё земля взяла! Кал еси ты, вонь еси, пёс еси смрадны!
Клоп пробормотал:
– По моей бы воле – так всю эту шелупонь собрать единовременно в поганой избе да пожечь! Или утопить! – но получил жёсткий ответ:
– Будешь царём – жги и топи, а покамест молчи!
Клоп обиженно осёкся, но когда из сарая донёсся Стёпкин вопль: «Кровью моется царь иродианский!» – значительно кивнул головой:
– Во, слыхал, про что вспомнил? Про кровавую баню! Нужно оно тебе?
Испугался не на шутку, замер на месте, будто не поняв:
– Это он о чём? – на что Клоп искоса и жёстко бросил:
– Известно, о чём. О том самом. Сам знаешь, что было…
А было то, что однажды жарким летом, в злые времена (когда все думали, что царям закон не писан), на пиру в саду все перепились донельзя, и Малюта, известный шутник, приволок мойную бадью, привёл десяток пленных басурман, стал выпускать из них кровь в бадью, наполнил её до краёв, усадил туда вдребезги пьяного голого царя и стал тереть ему спину чьей-то отрезанной курчавой головой. Состольцы в ужасе прятали лица, слуги разбежались, басурмане с открытыми горлами тут же хрипели и дёргались в агонии, собаки визжали, один царь громко кряхтел от дикого удовольствия, а Малюта драил ему спину этой страшной чёрной жёсткой кудрявой мочалой, приговаривая: «Здоровее будешь, государь! Ни одна хворь не прицепится, верно дело!» А Стёпка в тот день по саду с другими юродами шарился, объедки доедал и всё видел, вот и вспомнил.
Перекрестился и бросил на ходу:
– Кто старое помянет – тому глаз вон!
– Это да, государь, конечно! – поспешил Клоп, но не удержался: – А кто забудет – тому оба!
– Быть по-твоему.
Шли молча. Он впереди, Клоп – с почтением в сторонке, поодаль. Шагал твёрдо, каждым топом что-то крепко, навсегда вдавливая в землю. Спросил, что юрод про стрельца врёт.
– Говорит, придушил… Но как судить такого?
– Судить? – Клоп даже приостановился. – Судить? А слово скажи – вот тебе и суд! Какой суд выше царёва слова? Вели на куски порубить! Порублю, хоть сей же час! – И схватился за кинжал.
– Святых провидцев на куски не рубят, это тебе не говядина.
Клоп презрительно скривился:
– Ох и добр ты, государь, ко всякой сволоте! Так уж голыш и святой?
Назидательно Клопу напомнил:
– А забыл, как он каждый Божий день через реку перелетал в церковь на службу? А вечером – обратно? А кто ночью в Кремле всех переполошил, не дав пожару на Сытном дворе разгореться? А моего больного сродственника, князя Бову, на ноги поставил? А про икону запамятовал? Без Стёпки ещё бы долго сатане молились!
Нет, Клоп не забыл, как однажды бес подговором и подкупом подбил одного богомаза из Галича нарисовать под ликом Богородицы его, беса, мерзкую харю. Так и случилось. Икона стала творить ложные чудеса. Люди повалили к святыне. Но юрод Стёпка, коего насильно приволокли туда, вдруг харкнул на икону и, швырнув в неё увесной булыгой, расщепил надвое. Его схватили, хотели тут же умертвить за святотатство, но царь напоследок спросил, почему он это сделал, и Стёпка ответил: «Покорябай доску – увидишь!» Поскребли разбитую икону – и увидели харю сатанинскую! Вот бы кому поклонялись, если б не Стёпкина прозорливость! А у всех, кто успел к иконе приложиться, вскоре какая-то зараза, вроде проказы, на губах выскочила, и Собор постановил их всех, от греха подальше, извести – их глушили долбнями и в проруби спускали по одному, и они подо льдом, как громадные рыбы, бились и изворачивались, идя ко дну.
Недалеко от крыльца сказал Клопу:
– Пусть юрод пока в сарае сидит, я подумаю.
Клоп со хмыком пожал плечами:
– Пусть, мне что? Только не спускай с цепи, чтоб людишек не перекусал.
– Вас перекусаешь! – усмехнулся. – Ты лучше за Арапышем посмотри, так, одним глазом, что он да как. Что-то не нравится он мне. Очень уж себе на уме.
Клоп придвинул лицо, дохнул луком:
– А я давно тебе это говорю! Не доверяю я боярам! У них измена в душе неизбывная, вечная! Не одним, а обоими глазами смотреть буду! А куда именно смотреть? – переспросил между прочим.
– Ну, повсюду. Будешь зорко смотреть – окольничим посажу в Избу, подниму над боярами. Что там с рындами моими случилось?
Клоп сразу как-то отпрянул:
– Тут я край – ничего не знай! Это дело в руках Арапышева. Говорит, рынды шапку твою великую Мономахову спереть задумали.
Передразнил:
– Говорит! Говорит! Он много чего скажет! В первом разе, я эту шапку зело редко напяливаю, когда послов встречать или на крестный ход идти. С чего бы это рындам такое странное дело задумывать, когда много чего на Москве покрасть есть другого, ежели так приспичило? Во втором же разе – кто говорит? Арапышев и говорит, а более никто! Он мне и про Кудеяра всё говорит, да всё без толку, – вспомнил раздражённо. – Долго ли разбойника ловить будете?
Клоп понурился:
