Здесь, в парадном чертоге, собирался опришный Орден, чтоб вместе идти в трапезную на еду, в церковь на молитву, в налёты на врагов государских. Во главе ордена – он сам, царь-игумен. Келарем – Афанасий Вяземский. Малюта – пономарь. И пять сотен самых смелых, дерзких и преданных братьев-опришников. С утра все должны быть на службе и петь часа по два. На трапезе царь-игумен раздавал пищу, сам не ел, пока последний из братьев не долижет свою миску. Потом все шли обратно в парадную палату, где царь-игумен, потрясая мечом, призывал и приказывал:
– Как Господь разделил хаос на свет и тьму, а землю – на сушу и воду, так и я разделю народ мой на праведников и греховодов! Праведников одарю и приласкаю, а грешников обращу в пыл огня пожирающего! Гореть им тут, на земле, в аду! Пусть все лицезреют, каково грешить против государя, державы и Бога! Братья! Точите палаши! Вострите крестоносные пики казнить христопродавцев и врагов! Да поможет нам Всевышний! Эйя! Гой-да!
И братья вздымали ножи, кистени, бердыши, повторяя хором:
– Да будут грешники гореть в земном аду! В аду! В аду! Гой-да! Гой-да!
И этот Габор-Георг Жигмонтович тоже тут стоял, среди других наймитов! Гордый поворот головы, орлиный нос, важная поступь. И всегда в шлеме – наверно, чтоб лица не разглядеть. А имя Кудеяр вовсе не Кудя Ярый, как думает Клоп, а от Худияр, от персиянских слов «худи» и «яр», что значит «Друг Бога». Ни больше ни меньше – Божий Содружник, Побратанец! Вот оно каково!
Случился с этим Габором-Георгом даже разговорец, малый, но бранчливый. На одном сборище царь заметил, что у этого Габора-Георга из колчана стрела выпала. Сказал об этом, даже посохом указав, а Габор этот так нагло вкрутую посмотрел и говорит что-то занозистое: мол, что у кого выпало – тот пусть и поднимает, а мне чужого не надо, мне бы своё, злыми людьми отнятое, воротить!
Тогда эти слова показались странны, но чего от иноземца не услышишь – может, одно хотел сказать, а другое вывернулось? А ныне те змеиные слова ясны и понятны: «своё, отнятое злыми, воротить» – значит царство и трон возвратом взять, а «чужое» его брат-вор Иван украл. Жаль, тогда не знал, кто стоит тут!
А если бы знал – что бы сделал? А что христианин должен сделать, брата обретши? Обнял бы, поцеловал, предложил бы вместе править, как Борис и Глеб, – что есть на земле лучше братского плеча и мудрого старшего слова? Ведь Кудеяр-Георгий – смелец, хитрый воитель, опытный умелый ратник. И хитрый какой! И скрытный! Стоял тут – и не бросился на Ивашку-самозванца, не распорол ему брюхо своим кинжалом, а тихо всё выведал, разнюхал, ходы-выходы осмотрел, чтоб сподручнее было прийти окончательно грабить и убивать… «Багатур», – назвал Кудеяра в разговоре Ахмет-хан, что значит «молодец, богатырь». В самый бы раз такого старшего брата!
С детства был лишён старшего братского плеча. Куда там! На нём самом ледащий младший брат Юрий висел аки вериги – ни пользы, ни радости, одни слёзы. А сколько им пришлось терпеть в сиротах?! В палатах – рёв и ругань бояр, всякая дворовая погань шныряет, поклёпы на усопшую матушку возводят, брань на покойного батюшку сыплют! На пол харкают! Тычки, издёвки, язвы, смехи!.. То нарядят по-царски его, восьмилетнего Ивана, как куклу на трон водрузят, а сами, сивогара нахлеставшись, с хохотом по полу на коленях ползают, покатываются. Потом сгонят с трона в толчки, в наказной чулан посадят, голодом кормить будут, жаждой поить, холод на заедки… Было даже – миски на пол ставили, ложек не давая, – приходилось им с братом по-собачьи выхлёбывать пойло, чтоб не околеть от голода!
От былых унижений помимо воли обильно потекли слёзы.
Начал шмыгать носом в рукав тулупа, утираться шапкой.
На шум появился сторож Власий и, не разглядев, кто там квохчет на троне, попытался грозным голосом вопросить:
– Хто свечу жжёт? Хто тута? – но вместо грозы вышли хлипкие мелкие старческие хлопки: «хт-хт-хт-хт…»
Исподлобья глядя, буркнул:
– Проваливай!
– Ты, государь? Нюнишь? – узнал старик.
– Тошно мне, Власий.
– А чего скорбеть? Войны нет, враги притихши, жратва есть, всё хорошо. Пошто Бога зазря теребить?
Со вздохом сполз с трона, рукоятью посоха затушил свечу:
– Прав ты. Счастье кругом, благодать, только мне одному нет покоя, окаянному! Запри палату! – и отправился по ступеням, бессильно утирая слёзы, еле передвигая ноги в валенках и отгоняя стрельцов, кинувшихся на помощь.
В келье, дав Прошке стянуть тулуп и переобуть в чёботы, велел зажечь ещё пару свечей, чтобы рассмотреть подарок и этим утишить взбудораженный дух.
Птица была редкой красоты: выделана до мелких перьев и грудного пуха. Рубинцы вместо глаз, а ветка – из зелёной яшмы, что так ему люба и похожа на ту, кою Строгоновы с Яика присылают. А вот и ключ. «Вставь ключик в задок – она и запоёт!»
Птица зачирикала китайскую дураковатую музыку, закрутилась на ветке.
