Иона подъячего, Семёна,
Меншика Шалимовых.
…Он – в сумрачном зале. Пахнет пылью и сухой древесиной. Окончатые стёкла затворены вставнями под войлоком. Темно, но различимы столы и лавки по стенам, разножки, рундуки. На одной стене – что-то под пологом. Икона? Окно? Дверь? Западня? Капкан? Полог пылен и долог, бахрома до полу. Сквозь плотную ткань можно нащупать что-то твёрдое, гладкое.
Откидывает полог (хотя что-то тревожно дует ему в затылок: «Не делай этого!»). Видит нечто в золочёной фряжской раме. Трогает. Да, твёрдое, гладкое, скользкое. Похоже на чёрное зеркало.
Вглядывается в его мрачное мерцание. Всё, что за спиной, можно различить: столы, скамьи, подсвечники, росписи на стенах. Но сам он не отражён! Его нет! Всё – есть, а его – нет в этом аспидном зерцале!
С жутковатым чувством хочет задёрнуть полог, но в глуби чёрного стекла что-то начинает беззвучно вскипать, клубиться, корёжиться, мяться, словно это не зеркало, а тряпка! Да это же Малюта! Это его широкое ухмылистое лицо, борода лопатой, нос уткой, шрам на щеке! Не спутаешь!
Малюта поводит бровями, зовёт его:
– Подь сюды, господарь, чего покажу! Не трусь, дрейфло! Идь сюды! Ну-шки!
Мысли со свистом скользят по дуге: Малюта погиб, убит, а это – призрак его! Малюта разнесён в клочья, а это – морок из могилы! Малюты нет! Останки его – в склепе Волоколамского монастыря, и вклад в сто рублей внесён по его душу, а она, неприкаянная, мается без покоя и покаяния!
Вдруг из рамы вытягиваются руки и, ухватив его за уши, сильным рывком втаскивают внутрь, в чёрное месиво зеркала – оно податливо, словно тёплое топлёное коровье масло!
Не успевает испугаться, как уже идёт по длинному ходу за Малютой. Палач шагает уверенно, вперевалку, ноги ставит устойчиво, упористо, как хозяин земли. Малютина широкая спина закрывает свет дымных факелов, вразброд коптящих в ржавых кольцах вдоль стен.
«Это же подземный лаз из Кремля на подворье Малюты!» – узнаёт ход, по коему ночами не раз хаживал в пыточную камору, где Малюта добывал для него подноготную правду. И воздух навсегда был проникнут мясным духом, как и сам Малюта, вросший в свой кожаный передник, только на ночь снимаемый и вешаемый на крюк, под икону Богоматери, нужную для клятв и божбы, пока Собор не постановил образ снять: «негоже Богоматери неусыпно смотреть на людскую мерзость!» – и икона – опалённая, ущербная, в пятнах крови – была доставлена в Боровский монастырь, где вдруг ожила: стала иметь биение крови, теплоту на ощупь, а глаза сужались при свете и ширились во тьме, как у доброй львицы при виде львят, из-за чего царь и забрал икону себе в келью.
Ныне в пыточной каморе прибрано, пустовато. Дыба завалена тряпьём. Стоят иссечённые колоды. Молотки, зубила, дробила, клинья, долбни, железные лапы и когти, отмычки, отвёртки. По стенам – косы, серпы, пилы, клещи, верёвки, арканы, кнуты. Колодки с дырами для рук и ног. В углу змеятся в куче цепи и кандалы – ножные, ручные, шейные. Посреди каморы на цепи с потолка подвешен огромный котёл, полный зеленоватой воды. Под котлом – дрова, но огня нет.
Малюта по-хозяйски ходит по каморе. В алой рубахе до колен, сверху безрукавная кацавея, поверх неё кожаный набрюшник, где распихана всякая нужная по ремеслу железная мелочь: нож для резки, шило для колки, щипцы – пальцы щёлкать, кусачи – ноздри рвать, гвозди – в глаза и уши вбивать.
В углу небрежно, в один узел, привязан верёвкой к кольцу в стене седой сухой старик с длинными космами. Голова дрожит, глаза закатаны по-куриному. Возле псиной миски с мутной водой валяется рваный клобук.
– Что ты, Малюта? Откуда ты, Григорий Лукьяныч? Чего нам тут? Кого это ты приволок? Зачем такое? – с тревогой вглядывается то в Малюту, то в старика, силясь вспомнить, кто этот тощец (один из настоятелей Боровского? прежний его духовник Иаков? знакомый старец с Соловков?), – но старик так худ, что лица толком не разобрать – одни кости скул и зазубрина кадыка.
Малюта вдруг по-басурмански проводит открытыми ладонями перед лбом, лицом и бородой, толстым пальцем с узким ногтем тычет в котёл, болтает в воде:
– Холодна. Счас огоньку запалим… Его сварим, а тебя скупнём! Чупи-чупи! Чупи-чупи! А, трухайло, заячья душа? Готов?
– Кого ты варить-купать собрался? – Спрашивая, в смятении украдкой нагибается, шарит в сапоге, тут ли нож (да что нож против палача-топора?).
А Малюта говорит совсем уже непонятное:
– Это, государь, святой Антип, великий мудрила. Ежели его сварить, а опосля в том отваре тебя искупнуть – то будешь столь же мудр, как он!
– Да ты в своём ли уме – святых варить? Нет, мне не надо, я и так мудр! Недоброе ты затеял, Малютушка! – в ужасе отступает спиной к стене, но Малюта напирает на него животом, гнусно лыбясь, дыша вонько и жарко:
