Шиш понял, что выцыганить больше ничего не удастся, и кисло сообщил, что из Москвы прибыл воз почты:
– Во такой стопарь писем! Как блинов на Масленицу!
Известно, что в том стопаре! Как всегда, из Приказов доносы, от Сеин-хана сопли, от бояр унылое челобитьё, от воевод – плохие известия.
Нет, ничего этого теперь знать не желает:
– Потом, после. Нет ли вестей из Разбойной избы, от Арапышева? Жаль!
«Сколько же времени они будут искать того Нилушку с подельцем, что меня грабанули? За это время, небось, проклятые налетаи всё ворованное спустить или пропить успели, за жратву и похоть отдали, – подумал, вспоминая, что Малюта во сне хотел варить не кого-нибудь, а святого Антипа, прежде у того зубы вырвав. – Вот куда знак поворачивает!» – вдруг дошло до него. Его талисман, зуб Антипия Великого! С ним что-то случилось! Воры выбросили? Утеряли? Ох, видно, большое горе грядёт, а перед ним свора мелких бед нападает, ослабляет!
– А Родя где? Без него как без рук! – спросил, надеясь переложить на Биркина разборку писем.
Шиш брезгливо поджал губы, показывая, что и он, Шиш, может делать всё то, что этот выскочка делает, а потом сообщил, что Биркин уехал в Москву по делам, но оставил какого-то оборвыша, коего царь якобы желал видеть.
– Малеватель какой-то, иконщик, парсуны рисует, под лестницей сидит. Но грязен зело и вонюч. Руки черны, как у землекопа… Гнать прикажешь?
Вспомнил – ах да, он же сам послал Родю в Москву опись немцев наладить и крымского посла Ахмет-хана для тайных переговоров привезти:
– Зови малёвщика! И узнай-ка, как там Шлосер. Зажила у него культя? В кухарню загляни, порядок наведи – стольник жаловался, что в трапезной постоянно хлеба не хватает и кто-то, совсем шалый, чеснок и лук со столов ворует. Так ты прознай и накажи вора!
Шиш важно откланялся:
– Будет исполнено!
Вот он, иконщик. Роста среднего, вида худющего. Большекостный, с разлапистыми мослами. Одет в рванину: то ли побывалая в переплётах ряса до пят, то ли плотная рубаха из рогожи с нашивными мешочками – не разглядеть под собачьей комкастой шубейкой с прорехами. В тёмных руках – доска с листами. За плечом сума, что-то выпирает углом. Лицо широко, скуласто, глаза серы и безмятежны.
Как вошёл, так с размаху бухнулся на колени со всем зазвеневшим заспинным скарбом, рьяно припал лбом к полу, шапку драную потеряв с головы, чем испугал Кругляша, пялившего из угла недобрые алые зраки.
– Ты кто? Чьих? Ну и лопотина на тебе! Верно, блох полна! И обвонь шибает! – Посохом недовольно ткнул парня в плечо. – Отстань подалее! Болезней нет каких?
Тот отполз за два шага:
– Здоров. Я парсунщик, для боярина Биркина рисовал балчужный сброд…
Остановил его рукой – знаю:
– Известно, что умеешь лица малевать. Был у меня дружок, Никитка Лупатов, тоже рисовщик… Не слыхал? Хотя откуда, ты ж молод, соплежуй ещё – вон, бородёнка редка, как у татарина! Чай, тебе лет двадцати будет? Ну вот, не сильно ошибся, моему Феодору столько же! Только сынок мой – постник и молчальник, а ты, я вижу, битый пострел! Из каковских?
– Поповского отродья. Рыгор Антипов сын.
«Что? Опять? Антипов? Сын?» – чуть не подскочил на лавке, ёжась от какого-то плохого предчувствия и нелепо, рывками, думая о том, что вот оно – сон! Малюта мудреца Антипу варить готовился, а Антипов сын тут как тут, явился! Уж не мстить ли за отца?
– А твой батюшка… Ну, тот, поповского звания… Того… Жив-здоров? – осторожно спросил и успокоился, услышав, что да, слава Богу, батюшка здоров и службы справляет. Но что за имя – Рыгор? Противное, как отрыжка. – Имечко у тебя какое-то такое… кособокое… Отколь ты?
– Оттоль, – мотнул рисовщик кудлатой головой, украдкой подтягивая к себе шапку, спадшую от земного поклона. – С западу… С Брянску…
– Известное место. Моим дедом присовокуплено. То-то я смотрю, ты на «р» зело нажимаешь. И имя такое… грубое… словно тигра рыки: р-р-рыгор-р… Я тебя Угрь буду звать – ты пролаза, видно, изрядный! Из Брянска, говоришь? А Биркин нашёл тебя в Вологде – что ты там делал? Разнюхивал что? На торжке торчал? С чего бы это? – с подозрением уставился в глаза рисовщику (всякий человек с запада может быть польским прихвостнем, лазутчиком, соглядатаем, пособником, заторщиком). – Зачем по балчугам трёшься? Что высматриваешь?
На это Угрь жалобно заныл, что так зарабатывает свой жалкий хлеб: садится на торжке, кисти разложит, доску с листом уставит, кто хошь – подходи, сидай, замри как истукан, пока тебя на лист переносить буду.
– Я всякого в силах на бумагу совлечь, волос в волос похоже нарисовать!
– И меня?
– И тебя, а как же? У меня всё с собой. – Угрь, устроившись на коленях, привычно скинул видавший виды заплечный мешок, вытащил оттуда кисти и тёмную серую палочку-свинцовку. – Мне много не надо – место, доска, лист. Всё сущее зараз обрисую, без скобленья и чищенья!
Чем-то стал беспокоить слишком ретивый тон парсунщика.
– А ну стой! Не знаешь разве – Собором позволительно только пророков и святых изображать, а ты смердов и баб писал!
Угрь захлопал глазами:
