– Нет, нет, государь… Никогда… Зачем?.. И не думал… – Но не выдержал: – А где та парсуна со зверями?..
– Нигде… Сатана себе забрал, любуется… Ну, вешай своё рисуньё, поглядим!..
Угрь прикрепил новый лист к стене.
На первом рисунке лицо было брюзгливо-угрюмым, складчатым, брезгливым, шишка на лбу выпирала. На втором морщин как будто поменее и глаза выглядят помягче, полегче. «Это я о хорошем думал… Если о добром думать – и морщин не будет. Но как о добром в злом миру думать? Никак не получается!» В миру будешь добрым – сожрут с потрохами, поэтому старцы в скитный затвор удаляются. Митрополит Макарий, одряхлев, попросился отойти на молчальное житьё. Ох, не хотелось отпускать такого праведника, да устал человек, великий труд сотворив и «Четьи-Минеи» написав, где свёл воедино все жития и святоотеческие поучения на каждый день года. Заслужил покоя и отдыха!
Прикрыл глаза, качаясь на плавно текущих под ханкой мыслях.
И правда – ты о добром думаешь, а вокруг все о злом пекутся – что получится? Зло быстро и ловко, суетливо и кропотно, вертляво, увёртливо, быстроглазо, цепкоруко, дробно-топотно, как перестук бесьих копытец. Зло всегда спешит, чтобы, худое сотворив, сбежать, смыться, драпака задать. Хорошее создать – дни, ночи, годы нужны, а спалить – минуты. Сына годами растишь – и вмиг потеряешь, как упустили моего первенца Дмитрия под воду. Истинно: у семи нянек дитё без глаза! Три воеводы и две кормилицы двухлетнего наследника в коробе с корабля сносили, а сходни-то и подломились под жирными боярскими телесами в шубах пудовых, младенец утоп, а взрослые спаслись, что им потом крепким боком через Малюту вышло, лучше бы утопли сразу! А всё из-за моего своеволия! Ведь мудрый Максим Грек отсоветывал тогда дитё на богомолье брать, мал ещё, говорил. Нет, не послушались старика, поволокли – а зачем? Что младенцу на богомолье? Да, всё, что годами растится, пестуется, лелеется – в один миг убито может быть!
Да, зло быстро и неугомонно, а добру спешить некуда, бежать незачем – вот оно я, смотрите, не стыдно! Посему добро – медленно и неповоротливо, широко и привольно, величаво и открыто, долго и красиво. И длительно, как нижнее до, – до упора, до отказа, до светлого конца! Исаак Сирин рёк: добро должно быть монотонным, ибо демоны боятся равномерности, и если видят такого упёртого на доброе человека, то кидаются на него, как псы, желая ввергнуть во смятение, нагнать в его душу скачков и тряски, чтоб упал он под их тяжестью, ибо душа – что мешок: что в неё вложишь – то и бултыхается там. Вложишь ненависть – набухнет гнойной болоной. Вложишь смирение – будет тянуться к свету. Посему, учит преподобный Сирин, ты своё доброе дальше делай, по сторонам не смотри – беси и уйдут, вопя, трепеща и облизывая от несолоно хлебания свои красные зады. Вот и я так делаю – людей привечаю, спасаю, выручаю! Моя корысть есть спокойствие и честь Руси!
И повздыхав, обильно почесавшись и покряхтев от приятного прилива ласкового зелья, вернулся к листам, приглядывался к ним, бормотал:
– Лепо! Лепо! – даже встал потрогать, отчего на пальцах остались серо-блестящие следы от свинца.
Заметив это, Угрь сказал, что есть такой копаловый лак: если его поверх рисунка на лист помазать, то свинец не будет пачкать и стираться, а рисунок будет жить долго, пока не сгорит или дети не порвут.
– Но у нас такого лака нет, зато у фрягов в изобилии – у них и лаки варят отменные, и олифы разные, и прозрачные масла для полировки…
Это новое упоминание о всесильных фрягах враз привело в такую бессильную злобную ярость – «сколько можно попрекать, тыкать носом, как щенка?!» – что сорвал лист со стены и разорвал его, топоча ногами и визгливо выкрикивая:
– Нет! Нет! Нет! Хватит этих докук! Сыт по горло! Слышать не могу! Достаточно! Нет вежества у людей! А ты, безобразник, вша подкожная, и до сатаны доберёшься, зад ему лизать! А? Ты и дьявола рисовал? Что? Говори правду, не то язык вырву! Рисовал уже сатану? Видел его? Говорил с ним? Якшался? Братался? Водил хороводы? Путался, валандался? Вожжался? Канителился?
Угрь в ужасе припал лбом к полу, взвыл:
– Государь, и в мыслях не было такого! Где я мог его видеть? Мы хорошее пишем! Мелкие беси обуревают, бывает, а так – никогда, ни за что, какое там – сатана?! Зачем я ему, зачем он мне?! И думать не думаю!
На крики в дверях появились Шиш и Прошка, сверкнули бердыши стрельцов.
Отослал их, смиряя себя и понимая, что в темноте и невежестве его державы вины этого малевателя нет, а есть вина бесконечных войн, не дающих ни лаки варить, ни краски делать, ни о хорошем думать.
Порвав лист, поутих, с ворчанием ушёл на постели и уже оттуда вопросил, что за беси беспокоят ликописца:
– Говори как на духу, как на исповеди! Что за духи тебя обуревают?
Угрь потупился:
– Стыдно молвить, государь… Совестно даже… Срамота…
– Говори, блудодей, не то под колокол посажу!
У Угря глаза выехали на лоб:
– Я… Меня… На кол? Колокол? Как?
Ёкнуло и трепетнулось под ложечкой что-то сладостно-тёмное, притягательное:
