И Клоп начал вслух прикидывать: бежать Бомелий может только на запад, ибо на юг, к османам или крымчакам, пойти побоится – ограбят и убьют. А то что Бомелий с собой всё своё золото и камни тащит, сомнений нет – с чего бы ему тогда бежать? Не тот гусь, чтобы пустым уходить. В Персии ему тоже ловить нечего. На востоке, среди диких племён, его самого изловят, да и вряд ли он в такую темь и холод сунется, он этого не переносит, мёрзнет всё время, вон лапсердаки на норке себе пять штук пошил… Север отпадает. Значит, остаётся запад, где он как рыба в воде. В Литву попрёт как пить дать! Или к себе в Вестфалию? Или в Голландию? Да и в Ганзе мест полно, где он в клубок свернуться может. В Англию только вряд ли сунется – там его давно ищут!
– А почему Бомелий решил бежать именно сего дня? Не вчера, не завтра? Испугался, что из-за дыр на детском белье его пытать будут? Или весть откуда-то получил, мол, давай двигай, всё готово к бегству… С продажной границы, к слову? У, поймаю мерзавца – меж двух глыб льда уложу! Грейся до скончания века! В его дому обыск сделать надобно! Слугу его, обезьяна, Шиш уже допрашивает.
Клоп скривился, поводил по полу красными глазами:
– Шиш? Да у этого Шиша самая болтливая баба навеки умолкнет! Шиш – сморкач желторотый, только бумажки умеет перекладывать! А кто вообще таков этот Бомелиев слуга-инородец, шат его возьми?
Приоткрыв глаза, пробормотал, что Бомелий привёз этого Пака откуда-то из Индии; Пак, зная, что лицом темноват, головой курчав и на других не похож, держался скрытно, из домика без надобности не вылезал, но зачем-то сильно был нужен Бомелию, чем-то необходим. Проклятому магу не раз предлагались в услужники парни из слободы, но немчин губы кривил, глаз щурил и башкой тряс:
– «Не надо рюсси парень, он жидкости разливаивает, стеклянки ломаивает, спиритус выпиваивает!» – передразнил Бомелия.
Клоп качнулся, предположил:
– Ясно! Не хотел, гадина, к себе в жильё твои глаза и уши впускать, вот и отлаивался вздором. Дай мне этого Пака на часок – всё из него выколочу! А Шиш! – Клоп с пьяной безнадёжностью махнул рукой. – Молокососочка, щурёнок! Небось, не знает даже, как дыбу вертануть или когти на руку пристроить!
Ощущая приливы дремоты от выпитого зелья, прошептал:
– Бери Пака! Делай что хочешь – только Бомельку не упусти, достань, не то будет бегать, как печатник Фёдоров.
Позже, засыпая, напоследок потянулся памятью к печатнику Ивану Фёдорову, якобы беглецу из Московии. Никто, даже Малюта, не знал, что Фёдоров был отпущен царём по тайному сговору: ему было разрешено под видом беглеца от нестерпимого московского тирана свободно ездить по европейским дворам и заниматься там своими гешефтами, печатать заказные книги, грести деньги, но он, Фёдоров, обязан под страхом смерти ежемесячно посылать лично царю секретные донесения в виде книг, где в переплёты будут искусно вплетаться укромные листы и на них особым языком сообщаться всё, что удалось разузнать нового не только о печатном деле, станках, красках, шрифтах, механизмах – описания, чертежи, новины, задумки, – но и об умонастроениях во фряжеских верхах: Фёдоров принят при разных дворах, как умелый мастер и гонимый правдоискалец.
Таких тайных доносителей, под личиной беглецов по Европии шныряющих, у московского царя было много. Когда просачивались сведения от соглядатаев, что кто-то из бояр или князей собрался в бега, царь тут же призывал оного и предлагал беспроигрышную сделку: или он, государь, тут же казнит предателя со всем семейством, или заберёт в казну всё его имущество, а самого переметчика отпустит голого-босого за межу, но только с условием, что тот до конца дней будет служить московской короне и исполнять, что прикажут, какой бы приказ ни свалился из Кремля на его голову. И все были согласны.
– Ещё бы! – ухмылялся в полудрёме, поглаживая кроля. – По фряжским красным фонарям куда уж лучше шастать, чем в петле болтаться на родном ветру вкупе с чадами и домочадцами!
О некоторых из этих подневольных лазутчиков было известно дьякам в Разбойной избе, о других знал один только царь. Даже на Андрюшку Курбского дьяки думали, что сей иуда заслан в Польшу для доносов и разнюхиваний. Но нет! Сей ирод сам ушёл, от страха, что и ему придётся отвечать за бесчинства его сотоварищей, Адашева и Сильвестра. Нет, Андрюшка душой оторвался, клятвопредатель! Такой страх возымел, что бежал борзо, впопыхах, один, без семьи, о чём его поляки даже язвительно спросили: как же ты, боевой воевода, так стремглав сбёг, себя спасая, что даже свою семью не пожалел в лапах лютого самодержца оставить?
