– А это вместе бывает, в единый миг: и дух ушёл, и человек умер, не раньше и не позже. Единомгновенно! Вот Раджа подтвердит мои слова, – заключил под утробные рыки, тыча посохом в дальний угол сарая, куда дети даже боялись смотреть, но Угрь, шурша бумагой, всё ещё пытался возражать: дух-де тоже, говорят, не сразу уходит, а ещё сорок дней обитает там, где тело, а только потом уходит восвояси.
– Ну и пусть себе… А мы пошли дальше!
Проходя мимо пустой клети из мелкой сети, объяснил детям, что сия клетка была сделана для диковинного зверя, прибывшего в дар в полудохлом виде из града Венедихт:
– Огромная мышь-броненос, из иных земель, зело опасна и зловредна! Тут сидела взаперти. Размером с овцу! Нос длиннющий, тулбище чешуёй покрыто, словно доспехом. В панцирный шар свивалась – ничем не одолеть! Да, Господом великое множество зверья-птичья сотворено! – перекрестился, за ним и все остальные. – Богом каждой твари своя жизнь присуждена. Вот кузнечик – а вот слон! Вот мужик – а вот князь! Кто как рождён, так и должен жить и за свои пределы нос не совать! Где ныне броненос? А не выдержал нашей ненастной погоды, подох, как ни спасали…
Моклоков почтительно напомнил:
– С броненосом ещё игуан-ящер сидел, так тот ещё раньше скопытился…
Угрь не расслышал, открыл глаза от удивления:
– Ящер? С копытами?
Ворчливо ответил Моклокову:
– Следили бы лучше – не перемёрли бы звери. Ваша вина. Смотри у меня! Будешь спустя рукава работать – живьём на свалку к падали выброшу, руки-ноги обрубив! Им диковинных зверей, падишахами и султанами даренных, доверяешь, а они, пентюхи, как с ними обходятся? Да один этот ящер куда дороже тебя вкупе со всей твоей семейкой стоил!
Моклоков пал на колени, схватил царя за руку:
– Великий государь, да какая моя вина, что тот игуан крысой непомерного жира подавился?
– А зачем тут крысы?
– А где ж им быть, как не тут? Тут и объедки, и ошмётки, и огрызки…
– Да? А щётки и вода на что? Вот будешь объедки из шакальей миски дожирать, чтоб крыс не было! – то ли шутливо, то ли на серьёзе припугнул Моклокова, отчего тот в растерянности остался на коленях.
– А там чего простой козёл прутья бодает? – показала Настя пальцем.
– Он не простой, он золотой, мой Бахруша.
Дети стали щекотать козла, дико косившего глазом; козёл шлёпал толстыми розовыми губами, ожидая подачки, а келарь Савлук принялся что-то со смехом шептать Угрю на ухо, отчего тот с загоревшимися глазами вскрикнул:
– Как? Да ну! И молоко, и молофью даёт?
– Чего-чего? – навострился Кузя.
Шикнув на Савлука, повёл детей к загончику, где с умным видом ходили две птицы с малыми головками и острыми хохлами. За одной тащился хвост в два аршина. Возле поилки гоношились невзрачные птенцы.
– Гляди, какие красивые! Павы! У самца хвост зело велик и разнолик. А там детишки их конопатые копошатся. Что, Мишка, слюнки потекли? Вкусны были те птенцы, коих ты, аки адов сыч, сожрал? То-то, дурачина! А как бы паве хвост отворить – детей порадовать?
Моклоков вскочил с колен, стал граблями тыкать в птицу, приговаривая:
– Откройся! Откройся! Эх, цапля не цапля, аист не аист, нашего языка не понимает… Открывайся, говорю! – но птица с дурным крикливым воплем отскочила в сторону и в шуршащей панике забилась в домик.
С раздражением сказал:
– В паве мозга нет, вишь, башкульку с булавку имеет? А ну, Мишка, залазь внутрь, дай детям по перу, что там валяются!
Моклоков отворил загон и тяжёлым шагом направился за перьями, отчего самка подняла недовольный клёкот и, прикрыв птенцов, стала разевать клюв в его сторону. Мишка поспешно вылез из клетки, дал детям по большому перу с пёстрыми разводами.
– Красота почище, чем в волшебной трубе! Да, у павы мозга – с напёрсток, башка пуста, зато у тигра ума много наворочено! Он мудр! Правда, князь Раджа? – направился в конец сарая, где в большой клетке лежал на боку старый полосатый зверь.
Дети на цыпочках боязливо крались за его длинным тулупом.
При виде людей тигр, как и подобает князю, не шевельнулся, только навострил круглые уши, повёл кустистыми усами и пару раз пристукнул хвостом, как бы говоря: вас вижу, ну и хватит с вас. В тигриной клетке было нечисто: обглоданные до блеска кости, гнилая солома, катышки шерсти, в углу – куча кала. Стояла ощутимая мочевая вонь.
Без вопроса Моклоков начал оправдываться:
– Его зело трудно по клетке гонять, неохотлив стал, целыми днями валяется на одном месте! Чтоб клеть вычистить – его надо в другой угол перегнать, а он не хочет идти… Чтоб заслонку опустить, подручный человек надобен: один зверя в угол гонит, другой во́ротом заслонку спущает… – Мишка мотнул головой вверх, где была видна сделанная Шлосером железная заслонка. – Пока немец был – помогал…
– Без немца – как без рук? Немец вернётся. А тебе, шаврику, просто лень, вот ты и отбрыкиваешься вздором!
Моклоков перекрестился, сделав честные глаза:
– Нет, государь, не лень! Я его пихаю, чтоб он, гадюка, в другой угол отвалился, а он рыки издаёт, глазом зыркает, палку рвёт, ни в какую!
– А ты ему огонь покажи – живо пойдёт! Только шкуру не сожги, не то с тебя твою спущу!
