– И такие попадаются… – Посохом пошевелил шерстистое тело, потрогал соски, поддел член. – Видал, елдан какой здоровый! Запридух смертный! Тебе бы такой, а, Нечай? Все девки к тебе бы сбежались, а? Царём бы у них был! Царь Елдан Первый! Давай, Елдан Первый, крышку обратно навернём. Завтра мертвяка немец в мёд положит…
– В мёд? – не понял Нечай, примериваясь, как бы половчее взяться за крышку без ручек; услышав, что да, именно в мёд, в прозрачный, липовый, майский, где шишига вечно лежать будет, начал высчитывать: – Это сколько же мёду пойдёт?
– Сколько надо, столько и пойдёт. Бери, а я отсель возьмусь.
Вдвоём кое-как водрузили крышку. Отдуваясь и проверяя, тут ли клочок, приказал:
– На болты надо навернуть, чтоб ненароком не вылез. Проследи!
Нечай удивился:
– Как же вылезет – он же дохляк? – что вызвало смешок:
– И дохлые, бывает, восстают… Всё! Бери огонь!
И покинули неприятное место, по пути обсудив, что лучше – мёдом залить шишигу или простую чучелу сделать.
По дороге назад думал, что не вовремя чучельника, что жену с зятем укокошил, отправил в острог, хотя для дела можно и вывести оттуда – пусть сделает чучелу и назад вертается. Но бумажка эта в лапе… Не обманул голос! Опять знак!
В келье запалил две свечи и стал разглядывать клочок через выпуклое стекло, даденное Бомелием. Невелик, с дубовый лист. Края неровно оторваны, словно спешили очень… На обнюх – мокрой древесиной как будто пахнет… На ощупь вроде пергамента, каких много в либерее бабушки Софьюшки. А на пергаменте палочками и чёрточками какие-то птичьи следы выведены. Значки в ряд, дюжины две, без пустот. Нанесены чем-то чёрным. Но на буквы не похожи. Нет, это не буквицы, это тарабарщина чёртова!
Отбросил клочок на стол и влез под перину, от волнения захватив туда же застывший с ужина калач. Стал грызть, в смятении думая, что бы это значило. Уж не ответ ли от князя тьмы на его письмо? Очень похоже. Сам шишига, целиком, мог быть ответом. Вот, дескать, прими в ответный дар!
Нет, отдать шишигу чучельнику, пусть потрошит на пугало! Поставим в залах послов фряжских стращать – вот какие здоровые дубыни у нас в тайных войсках служат! Вам лучше с нами не связываться, а идти своей дорогой, а нас с нашего пути не сбивать и не пытаться на свой путь переставлять!
С фрягами надо ухо востро держать, ибо вечно на колени Русь низвергнуть хотели. Неймётся им, проклятым! Войной одолеть не могут – так хитростью лезут. Вон до чего дошло: римский папа в своём змеинстве ползучем королевскую корону мне предлагал, чтоб я у него, как другие короли, на побегушках бегал! Отписал ему, что мы-де – государи в своей земле изначала, от прародителей, поставление имеем через Бога, посему нам твои жалкие человечьи подачки не надобны – ни ныне, ни впредь, ни во веки веков, аминь! И мы сами кому угодно что угодно предложить можем – слава Богу, всем известно, чей род откуда идёт и докуда дошёл. И не тебе, потомку адских зверей борджийских, нам ворованные короны предлагать! Засунь её куда подальше и ходи по своему содомскому вертепу, пока я тебя не поймал и всю твою гузенную кишку из твоей дряхлой задницы не вымотал! Живи пока!
И были мысли его схожи с беспокойными птицами, что летят, летят, потом садятся, вьют гнёзда, но не остаются в них, а летят дальше, вновь свивают новое становище – и дальше, дальше, в небеса! Иные же из мыслей остаются: свив гнездовище, больше оттуда не вылетают, а, наоборот, утаптываются и выстилают разной разностью, где всё идёт в ход – и мусор, и щепки, и перья навроде тех, что на Никиткиных крыльях были…
Воистину земная жизнь человека подобна гусенице, коя ползает в кале и ежеминутно может быть склёвана и проглочена. Зато после смерти душа, подобно бабочке, воспарит, где пожелает, свободна от греха и мерзости, в коей прежде суждено было пребывать.
Ох, грехи наши гремучие, ползучие, дремучие, колючие, неподъёмные, тяжкие, неминучие, жмучие, словно кандалы без подкандальников! Господи, спаси и помилуй раба Твоего Ивашку, не дай сгинуть без возврата в пучине пустоты! Кроме Тебя, уповать не на кого!
А перед самым сном привиделся какой-то чёрный мужичонка: он выбрасывал из открытого сундука одёжу, бранно крича при этом на тарабарском языке, полном неведомых, нечеловечьих и оттого страшных звуков.
Слуги боялись идти через двор – вдруг проклятая шишига, привезённая сыскарями, как-нибудь ожила и бродит во тьме? И зачем государю такую дрянь у себя держать? Её бы сжечь и пепел в лесу закопать – и того мало! Но делать нечего, не скажешь же царю: к чему падаль в крепости держать? Получишь по рогам – и всё. Нет, надо идти.
