А прямо под окном – лоток с кусками тёмного мяса. Два продавца крутятся, что-то на колоде рубят: один топором машет, другой помогает, держа лошадиную ногу за копыто и говоря:
– Ты его, Нилушка, лучше на три кусмана руби!
«Что? Нилушка? Тать! Поймать!»
Выпрыгнул из окна, метнулся к лотку, где имя ненавистное прозвучало. Но лоток вдруг пропал. Он спешит по рядам – найти не может!
И, как назло, стая собак за ним увязалась. Он бежит – и собаки бегут, лают, за ноги цапнуть норовят, только уворачивайся! Вот уже из рядов выбежал, а собаки не отстают. О Господи! И всё новые подбегают, в стаю внедряясь! Откуда они? Из псарни вырвались? Пожар где? Урчат, скулят, визжат и подпрыгивают, то ли куснуть, то ли лизнуть норовя. А те псы, что сзади безгласно струятся, – самые опасные: пасть от лая свободной держат, чтоб вцепиться наверняка!
Да нет, это не собаки, это татарчата! Татарчата! Целая стайка – полуголы, скуласты, щекасты… Бегут, хватают за руки, за рубаху, кричат:
– Кетмень дай! Бушлат дай! Ялла! Тенге дай! – цапают за локти цепкими коготками.
Он кричит в ответ:
– Тенге йохтур! Йок!
А они ему:
– Харам! Секим-башка!
А он им:
– Гяльбура, янычарь!
Вот вбежал к себе в горницу – а они за ним: стали хватать всё со столов, за пазухи ныкать, переворачивать скамьи и поставцы. С него рубаху сорвали, норовят и портки стянуть. До икон добрались, стали сошвыривать их с бранью со стен, топча их и ругаясь, отчего он попятился и рухнул навзничь…
…Очнулся в лихорадке. Сел. Прислушался, пот с голого черепа периной утирая, в бороде копаясь и оглядываясь по келье.
Не к добру проклятые татарчата приснились! С этими змеёнышами в детстве много чего было – их свора с татарских посадов каждый божий день шла на московские торжки воровать и гадить: разом навалятся, похватают – и сразу исчезнут! Резвые на ноги, легко убегали от охраны, на ходу переворачивая лотки под ноги стрельцам.
Татарчат боялся, как и чёрных котов, и баб на сносях – когда стал царём, велел всех чёрных котов на Москве извести, а чреватым бабам запретил появляться на людях – если таковую застигнет стража в людном месте, то плати «брюхатую подать» – рубль.
Но пуще всего, до страха в пятках, опасался зеркал – ведь их подсунул людям сатана, чтобы сводить с ума! Человек двоится, говорит сам с собой, а кому не известно, что болтовня расщепляет человека, ввергает в сомнения, ложь, соблазны, в то время как одиночество собирает душу воедино, крепит и пестует её! Посему не приведи Господь принести в дом зеркало от покойника или купить древние, из неизвестных мест зеркала: тут же вывалятся на тебя из них все невзгоды, беды, горя, муки прошедших времён и людей!
Вот привезла бабушка Софьюшка в своём свадебном караване два венецийских зеркала – и что? Повесили их в большом зале, все дивились, ахали и охали, а потом одно зеркало ни с того ни с сего лопнуло, да так обсыпало осколками нидерландского посла, что до сих пор, бедолага, в шрамах ходит. А другое зеркало во время грозы сорвалось с крюка и убило казачка, стиравшего с него пыль…
Тихо. Серый предутренний свет тоску нагоняет. Редкие капли о крышу крыльца уныло шлёпаются, словно от жизни куски отсекают.
Когда светит солнце – на душе тепло и светло, а при студёной тьме душа черствеет, из тела вываливается, сбежать норовя туда, где потеплее и посветлее. Вот Афонька Никитин баял, что в Индии люди верят, будто душа после смерти из тела не уходит восвояси, а в других существах возрождается, в тигре или кабане, даже в камень войти может или в коряге угнездиться. Кто как при жизни жил – тем и награждён, не обессудь… Это индусцам их пророк Будда, от отца Шуддходаны и матери Майи рождён, открыл и велел безгрешной жизнью жить, не то душа не один раз, а тысячи жизней мучиться и колготиться будет, в червей, мокриц или вшу помойную переходя и там телепаясь… И каждый раз всё хуже, всё ниже, и не будет им вовек покоя…
Это как же понимать? Разве каждый человек – не хозяин своей душе? Разве не пестует, не холит, не растит её, Богом выданную? А зачем чужую, готовую, потёртую да искромсанную получать? А вдруг эта другая душа с чужого плеча черна от грехов? Гнусной гнилостной мерзостью заляпана? И её на себя – нового, чистого, умытого – пялить?
Нет, каждый человек за свою нетленную душу сам в ответе. Что посеешь – то и пожнёшь! Вот мамушка Аграфена в детстве учила: дождь идёт – а в каждой капле новая душа на землю отправляется. Капля лопнула – а дух-то из неё кубарем выскакивает и к новорождённому телу летит. А град хлещет – это архангел Михаил души грешников пригоршнями о камни бьёт, в прах превращая.
