Собрались с духом и быстренько проскочили тёмный двор, прячась даже от сторожа Власия, ходившего по старой привычке раз в седмицу с погремушкой по двору; хоть царь и приказал ему того больше не делать – зачем его трещотка, когда возле ворот круглодневно и еженощно стоят охранные, но старый кро́поть[92] визгливо возражал, что враг не через ворота, а через стены и дыры пожалует, и царь как-то свыкся с упрямым стариком, памятуя, что тот ещё матушке Елене воду в мыленку таскал и с батюшки Василия сапоги стаскивал, когда тот редкими наездами в Александровку жаловал.
Пока разбирались, где чьи бумаги, Прошка опять вспомнил Маланку, её зело пышастые сиськи и мясистые лядви и то, как она хитро уворачивается, не даваясь до конца и рьяно уверяя, что всё ещё в девичьем сане пребывает, хотя сама так и трётся, так и норовит ляжкой задеть, титькой зацепить. На это Ониська спросил, как можно узнать, дырявлена девка или нет, – он сам в первую брачную ночь ничего не понял.
Прошка усмехнулся в бородёнку:
– Ну да ты известная маламзя – куда тебе бабьи шашни понять? Они самого сатану в заблуждениях держать будут… А по крови токмо узнаётся да по сжатию… Если кровь идёт, елдан с трудом в дырку влазит, а девка пищит, плачет, корёжится и гоношится – значит, порядок, не порчена, не вскрыта… И чем сильнее кричит – тем чище была до этого… – И добавил веско, что любая баба подобна бочке мёда: вскрывает один, а лакомятся все…
Потом, усмотрев в вопросе шурина какой-то неуловимый намёк на перезрелую сестру Устю, напомнил, что на его, Ониськи, свадьбе всё было честь-честью: после первой ночи ложе было осмотрено, кровь благополучно найдена, а счастливому Ониське вручён кубок с отверстием на донышке, кое он должен был прочно заткнуть пальцем, после чего в кубок налили вина, велели идти к гостям и выпить его там прилюдно. И, не дай Бог, не отнимать пальца от дырочки – не то вино прольётся и гости решат, что невеста была порчена, буравлена. После такого на свадьбе может вспыхнуть рубня и кавардак, если не того хуже, что бывало не раз. И даже с предпоследней царской женой Марией Долгоруковой приключилось…
И притихший Ониська узнал, что после первой брачной ночи с Марией морозным утром мрачный и злой царь приказал собрать несколько саней стрельцов, и царский поезд спешно выехал из Кремля в Александрову слободу, где тогда был обширный пруд и где царь вдруг решил ловить рыбу.
– А где… того… пруд тута, в слободе? Где? – удивился Ониська.
Прошка, вытянув из-за пазухи хлеб и откусив изрядный кусок, стал с набитым ртом махать рукой: а тута, рядом с Троицким собором был – засыпали потом, когда опришню разогнали, в него зело много иуд-изменников после пыток рыбам скормлено было, отчего рыбы стали неповоротливы и белы от жира, а жир был словно поросячий – туг и вязок, кухари даже солить пытались, как сало.
– Ну, слушай: значица, желает царь ловить рыбу – и всё! А чего желает царь – того желает Бог! Приехали, расположились…
Треть пруда была очищена ото льда, у полыньи поставлено кресло. Пешая государева рать окружила пруд, молча стояла до вечера. В сумерках из дворца вышел царь, во всём чёрном, за ним Малюта вёл под уздцы коней, запряжённых в сани, где лежала царица Мария в кровоподтёках, без памяти, полголовы без волос, крепко связана и прикручена к саням. Царь спешился и громко – так, чтоб и на другом конце пруда слышно было, – объявил, что царица досталась ему без девства, порченая, поганая, дырявая, после чего сел в кресло, а Малюта ножом стал колоть коней в крупы, хлестать кнутом, гнать их в полынью. У коней гривы встали дыбом. Ржание, всплески, брызги! Малюта загонял коней всё дальше, глубже в пруд, не давал им поворотиться, и вот сани с царицей ушли под ледяную воду. А царь сидел в кресле на берегу и слёзы утирал.
Ониська онемел:
– Сам видел… того?
– А как же! – сморгнув, ответил Прошка, хотя на самом деле в это время валялся в Москве с раздутой щекой среди дворни, пытаясь отварами и примочками снять зубовную хворь. – Ну, пора! Берись за дело! Чуток поработаем – и назад, к царю на просыпание… – заключил он и, не обращая внимания на просьбы Ониськи рассказать ещё немного про старое время, подсунул ему черниленку и бумагу. – Пиши, ты в этом горазд!
Роспись Людей Государевых
Иванов Бажен, Иванов Безсон,
Иванов Богдан («Крестовые
дьяки»), Иванов Богдан («по
30 рублёв»), Иванов Василей,
Иванов Васюк («Государыни
царицы… конюхи и колымажные
мастеры. По пол 4 рубля…»),
Иванов Васюк («Новики
взяты в умерших место»),
Иванов Гаврило, Иванов Гриша
(«Масленики»), Иванов Гриша
(«Свечники восковых свечь»),
Иванов Гриша («Сторожи
постелные»), Иванов Гриша
(«Хлебенного ж дворца помясы
недоросли»), Иванов Денис,
Иванов Ерофейка, Иванов
Жданко, Иванов Ивашко
(«Мастеры седельные»), Иванов
Ивашко («Помясы»), Иванов
Ивашко («Стадные конюхи…»),
Иванов Ивашко («Сытные
сторожи»), Иванов Игнаша,
Иванов Игнашко,
Иванов Карпик, Иванов
Кирилко, Иванов Крячко,
Иванов Лесук, Иванов Лопало,
Иванов Малах, Иванов
Мартинко, Иванов Матюшка,
Иванов Меншик, Иванов
Митка, Иванов Митя, Иванов
Михайло, Иванов Михалко,
