Это же стрекот кузнечиков в лесу! А сам он, мал и один, стоит на поляне, перед огромной поваленной берёзой. Кокора[108] лежит стволом на земле, выставив наружу разлапистые корни, а в них – отверстие, куда велено лезть.
Влез, пополз, как по трубе. Душно стало, земля сыпется, в глаза попадает, обратно бы вернуться. Но он всё лез, пока свет не увидел и на прогалину не выбрался. А там, возле нарядной хаты, сидят светлоликие старцы и на него с укоризной смотрят, головами горестно качают. А один, пригрозив клюкой, велит в дом зайти и им чего-нибудь холодненького вынести попить.
Послушался, толкнул в хате дверь, а дальше вдруг мостовая открылась, по ней идти надо. А идти трудно – камни зело велики, ноги с них соскальзывают, подворачиваются. И ветер холодный поднялся, дорога изморозью покрылась.
Вдруг, приглядевшись, понимает, что это – не дорога, а сотни смёрзшихся друг с другом тел: утоплены в лёд по плечи, только головы поверху выступают, как камни-луды из реки. Глаза распахнуты, рты судорогой перекошены, волосы дыбом стоят, на ледяные терновые венцы похожи… «Чего бы тут холодненького взять, старцам отнести?» – стал в страхе думать, не зная, что делать: питьё искать или без питья бежать. И стоять трудно – ноги оскальзываются с голов…
Внезапно видит своего духовника, Мисаила Сукина! Глаза и покляпый нос хорошо различимы, а рот вмурован в лёд. Глаза распахнуты и выпучены, немо кричат о чём-то – а он не в силах понять о чём. Губы подо льдом силятся что-то сказать – а он не слышит что. Так и толокся на месте, пока сильный вихрь не вытолкнул его невесть куда.
…Проснулся. Дышать было невмочь. Хрипел и кашлял до тех пор, пока ему не дали пить. И рот был так сух, что даже молитвы не прошептать, только мысленно бить поклоны и просить у Господа спасения и помощи…
Прошка и Ониська, взбудораженные переполохом с плитой, не хотели идти писать – мало ли что могло ночью из обломков вылезти? Но были дадены новые листы для перебелки – надо идти. Поэтому выпили по ковшику домашней браги, привезённой Устей в крытом укромном ведре (она иногда навещала мужа и брата в крепости, оставляя им разные припасы), и отправились в печатню.
Чертыхаясь и крестясь, кое-как заперлись изнутри на засов, хотя и понимали, что запоры и замки́ – плохая защита, ежели бесям вздумается напасть и дурачить, как это было намедни, когда леший водил Прошку вокруг крепости, а стена всё не кончалась и ворота всё не возникали. Правда, Прошка шёл от Маланки, откуда никогда трезвым не уходил, но обычно дорога в крепость была находима, а тут леший вдоволь показал ему своё бесомрачие, сполна отвесил, врагу не пожелаешь: вечно тащиться вдоль бесконечной глухой каменной стены! Тебе обязно попасть внутрь – а грехи не пускают, ворот нет, глухо!
Зажгли свечи, отметив углём небольшое время в три пальца, начали разбирать бумаги, но мысли были далеко от стола – что за плита с неба? Откуда там камни? Кто швырнул? Зачем? За что? Кому? Как?
Прошка мрачновато хмылил лицо:
– Да уж нашлось за что – так просто валуны с небес не валятся! А кому знак? Знамо, не нам с тобой, мы таких чудес не стоим – кому наши хрюкала нужны?
– Супротив володарь сделано… того? – предположил Ониська.
Прошка был уверен:
– Даже обязательно! Как пить дать! – Важно повторил многажды слышанное в царских покоях: – Боярские выползни, чужеяды и поджиги, промышляют, как бы государя ущучить, кабалы стряпают! – И велел Ониське начинать письмо, если тот по своей глупости не желает пригубить браги из баклажки.
Но Ониська не желал и начал писать, любуясь на выводимые буквы, а Прошка ещё какое-то время возился, рассказывая, что в тот день, когда его леший заморочил вдоль глухой стены ходить, Маланка трижды огниву́ подсекла, зело довольна была и особо крепкую бражку дала на дорожку, вот беси его и объяли, и повели.
Ониська не знал, что такое «огнива», и удивился: чего это трижды? – не могла с одного раза свечу запалить?
Прошка рассмеялся:
– Какая свеча? Экий ты сосун, шуряка! Тёмен! Огнива́ – это такой сладкий омрак у баб, как у нас, когда молофья выливается! Не знал, дуралей, что их тоже до такого довести можно? Вот ты и пентюх, растопча! То-то надысь Устя говорила…
– Чего, того, говорила? – распахнул глаза Ониська.
– А того… Что ласков больно. Покрепче б тискать… А главное – довести до смертной истомы, чтоб сникла, глаза закатила, дрожливо дышать стала, дёргаться, вздыматься… А так, дуроумок, видать, рано тебе было жениться, пообтёрся б меж баб, поумнел, а потом в мужья бы лез… Чего смотришь, как железный мужик? У того тоже такая глупая морда была, из дерева выпилена… Тот железный жлоб, механ-менш, хоть работу исполнял, а с тебя пользы гулькин нос! Куда бидон с брагой перепрятал?
Ониська надулся:
– А чего, прятал? Куда ставлено – там и есть, – но перевёл на железного мужика – что это такое?
