Никита Сергеевич Хрущев возвращался с совместного заседания ЦК КПСС, Совета Министров и Президиума верховного Совета в смешанных чувствах. Сильные переживания, связанные со смертью вождя, о которой должны были объявить с минуты на минуту, уже схлынули. Более того, Хрущев вскоре почувствовал облегчение и даже какой-то внутренний подъем. Сталин всегда давил на него своим интеллектуальным и управленческим превосходством, что заставляло Никиту Сергеевича всегда быть в предельном напряжении, держать, как говорится, ухо востро — вождь не прощал ни малейшей оплошности и не стеснялся распекать его последними словами, что болезненно било по самолюбию и вызывало постоянные опасения лишиться своего поста. Однако теперь сильно беспокоило другое — перспектива закрепления у государственного руля тандема Маленков-Берия, не сулящая Никите Сергеевичу ничего хорошего. Хотя внешне он сохранял с ними обоими не только нормальные служебные, но и приятельские отношения, на самом деле, ни тому, ни другому Хрущев не доверял. Особенно опасался Берию, хорошо понимая, что рано или поздно он подомнет под себя слабовольного Маленкова и станет фактическим правителем страны. Полный контроль над силовыми структурами давал ему неограниченные полномочия, а пользоваться ими ради достижения поставленной цели Лаврентий Павлович смог бы как никто иной. «А второй Сталин нам не нужен]», — чуть было не произнес вслух Хрущев, но вовремя спохватившись, удержался. Даже при одном только шофере, находившимся помимо него в машине, выражать такие мысли было небезопасно…
Хрущеву было чего опасаться: Берия многое о нем знал. В том числе и такое, что могло стоить Никите Сергеевичу даже не карьеры, жизни. Хрущев был самым жестоким и безжалостным среди сталинских соратников, когда речь шла о выявлении и обезвреживании врагов народа, затесавшихся в партийный и государственный аппарат. И в Москве, и на Украине, где он возглавлял партийные организации, их оказалось больше всего, причем Хрущев настаивал на применении ко многим из них высшей меры наказания.
Репрессии, конечно же, были необходимы. Без удаления как явных, так и затаившихся до поры до времени предателей и изменников, занимавших ответственные партийные, государственные и военные посты, молодое советское государство просто не выжило бы. Так же как и без крупномасштабной чистки партийного, советского и чекистского аппаратов от шкурнически настроенных, бездарных, разложившихся кадров, подрывавших доверие простых людей к руководству страны. Можно представить, если бы наряду с генералом Власовым, перешедшим на сторону немцев в самый тяжелый момент Великой Отечественной войны, удар в спину своей Родине нанесли бы военачальники, занимавшие куда более ответственные посты — тот же Тухачевский, Якир, Уборевич, Гамарник и другие, выдвинутые и поддерживавшиеся в свое время Троцким. Под давлением неопровержимых улик они вынуждены были признаться в своих изменнических, пораженческих настроениях и готовности отдать полстраны фашистской Германии, что, конечно же, вызвало волну возмущения в стране и массовые требования быть беспощадным к врагам народа. Но в число этих врагов Хрущев, выслуживаясь перед Сталиными пытаясь загладить свое троцкистское прошлое и малообъяснимые контакты с некоторыми заговорщиками, включал и невинных, честных людей. В одной только Москве он обнаружил среди коммунистов 30 тысяч врагов народа и регулярно направлял соответствующие списки членам Политбюро для утверждения высшей меры. Дошло до того, что на одной из таких бумаг, где Хрущев просил резко увеличить расстрельную квоту, мотивируя это усилием бдительности по отношению к враждебным элементам, Сталин написал резолюцию: «Уймись, дурак!».
На одном из заседаний Политбюро, касаясь уроков Великой Отечественной войны, вождь прямо заявил, что в стране не было столько внутренних врагов, как считалось и докладывалось ранее, и что с затронутым вопросом следует разобраться. Хрущев после этого долго не мог успокоиться, решив, что Сталин получил компрометирующую его информацию. К счастью для Никиты Сергеевича, тема не получила дальнейшего развития.
