Придя к власти, хрущевское руководство осуществило, прежде всего, децентрализацию управления наукой. Были расширены полномочия директоров институтов и заведующих лабораториями и усилена регулирующая роль Общего собрания Академии. Во-вторых, институты отраслевого профиля переданы в ведение соответствующих министерств, Государственных Комитетов и иных ведомств, — за Академией наук осталось только решение фундаментальных проблем и разработка наиболее важных технологических проектов. И, в-третьих, конструкторские бюро и лаборатории стали отделяться от промышленных производств и функционировать самостоятельно. Был заметно ослаблен контроль за практической эффективностью научных исследований. Все это противоречило сталинскому подходу, в соответствии с которым усилия ученых должны были сосредотачиваться на задачах, имеющих непосредственно практическое применение. Зато многие ученые, включая самых авторитетных и именитых, получили, наконец, право на «вольную жизнь» и изучение того, что попроще и поприятней. За счет интересов государства, естественно.
Действия Хрущева, пошедшего навстречу этому понятному стремлению, пишет уже цитированный выше С.С. Миронин, привели к тому, что директора научных учреждений «стали князьками в своих учреждениях. Бюрократия в науке, даже если она рекрутируется из выдающихся ученых, мгновенно прорастает через всю систему. Поэтому бюрократию и особенно научную бюрократию, надо систематически перетряхивать… После того, как Хрущева убрали, проблемы в науке выявились не сразу. Вначале они были компенсированы резким увеличением ее финансирования. Но потом все пороки новой организации науки проявились во всей красе».
Действительно, уже с начала 70-х годов знаменитые отечественные научные школы стали захиревать, в науке возобладали групповые интересы и монополизм именитых кланов, ученые, особенно гуманитарного профиля, стали мельчать на глазах. Такой стала подлинная картина советской науки, ставшей «свободной» от сталинского «насилия и диктата», как заявляли пригретые властью академики и научные начальники разных рангов. КПД науки продолжал падать вплоть до развала СССР, — и в том, что страна «проспала» научно-техническую революцию, которая произошла в развитых капиталистических странах, есть и ее немалая вина. Хотя, конечно, главная ответственность падает на брежневское руководство, для которого главным стало обывательское стремление к спокойной и бесконфликтной жизни и которое все больше выпускало из своих рук руль управления страной.
Ахиллесовой пятой советского хозяйства продолжало оставаться внедрение научных достижений в реальную экономику, чему мешал гигантски возросший по сравнению со сталинскими временами бюрократизм. Тогда он, выражаясь математическим языком, составлял ничтожно малую величину. В это трудно поверить, но так было. Обратимся вновь к компетентному свидетельству В.В. Струминекого, когда незадолго до смерти вождя он, по решению ЦК партии, был командирован в ряд ведущих западных стран, включая США, Великобританию и Францию, с целью закупок современного оборудования для научно-исследовательских институтов физического профиля:
«Незадолго до зарубежной командировки я занимался примерно тем же в нашей стране. Была хорошая возможность сравнить работу чиновничьего аппарата за границей и в тогдашнем Советском Союзе. Результат был совершенно неожиданным. Наши «аппаратчики» на две головы оказались выше своих западных коллег. То, что в Великобритании или Франции занимало две недели, требуя множества разных согласований, у нас решалось за 3–4 часа. В Америке картина была примерно та же. Советские управленцы были намного подготовленней: быстрей соображали, не боялись брать на себя ответственности, работали четко, грамотно и профессионально.
Чиновники американских, французских и английских министерств, так же как и представителя ряда частных корпораций, с которыми приходилось иметь дело, казались мне людьми прошлого века: мало того, что они замедленно и с большим трудом вникали в суть вопросов, но даже поняв, что от них требуется, обязательно выясняли, как к этому отнесутся свыше, стараясь при этом спихнуть ответственность на других.
Больше всего раздражало то, что вокруг любой мелочи разводилась совершенно ненужная и бессмысленная бумажная волокита, сильно тормозившая принятие окончательного решения. Контраст между высоким уровнем материально-бытовой культуры, комфортности рабочих условий и удручающе низкой эффективностью управленческого труда на Западе производил удручающее впечатление».
Объяснялось это, по словам академика, просто. В советских министерствах и ведомствах он приходил к единомышленникам, с которыми делал общее дело и которые искренне стремились помочь молодому ученому. Иногда даже откладывали поездки за город, на отдых, чтобы только подготовить и подписать нужную бумагу. За рубежом ситуация была совсем иная: там бюрократы ничем не хотели себя утруждать — любой проситель был для них «чужой», а с чужими видавшие виды «аппаратчики» предпочитали строго формальные контакты.
