– Эмма, не буду ходить вокруг да около, – врач тяжело вздыхает и снова поворачивает голову к экрану, где застыли какие-то черно-белые расплывчатые рисунки, в которых я ничего не смыслю. – Не все так хорошо, как хотелось бы.
– Что? Что не так? Обвитие, да? У малыша кислородное голодание, и поэтому он так мало шевелится? – мой голос дрожит, а ладони рвут несчастную салфетку в клочья. Так и не вытерев злосчастный гель с живота, натягиваю водолазку, сажусь на кушетку, не сводя взгляда с доктора.
– Эмма, – мой гинеколог мнется. Но все же произносит то, что разбивает мой мир на миллион осколков, которые все разом вонзаются в мое сердце. – У плода серьезный и сложный порок сердца. У меня было всего два таких случая за мою практику. И, к сожалению, моя хорошая…он не совместим с жизнью.
Ее слова оглушают. Мир сужается до кабинета врача, и его стены давят на меня, с каждой минутой сжимая все сильнее и сильнее, грозясь просто похоронить заживо.
Я, как дурочка, которая не понимает, что ей только что сказали, бубню себе под нос слова доктора снова и снова. Вот только сознание блокирует их. Я понимаю каждое слово по отдельности, но вот в общую картину они не складываются.
Но когда до меня доходит…
– Мой малыш…– я буквально проталкиваю слова через горло, которое отказывается мне подчиняться. Воздуха катастрофически не хватает, и я ловлю его ртом, как выброшенная на берег рыба. – Вы хотите сказать, что он…– прикрываю глаза, собираясь с силами, чтобы произнести это страшное слово, но все равно не могу. даже в мыслях сложно такое представить. – Замер?
Врач открывает рот, чтобы ответить, но я громко охаю, потому что мое сокровище, мой сынок со всей силы пинает меня в бок.
– Вы ошиблись! – по телу растекается восторг и облегчение, я даже вскакиваю на ноги, совершенно не замечая, что по щекам бегут две дорожки слез. – Ошиблись! Он жив! Мой сыночек живой! Он толкнулся! Как вы вообще могли этого не увидеть?! Он только что толкнул меня ножкой! Он не может умереть! Не может, слышите?! Он еще ничего не видел, даже не родился! Как вы можете его у меня отобрать?! Скажите, как?!
Я кричу, захлебываясь слезами и всепоглощающим страхом. Совершенно себя не контролирую от ярости, хотя отдаленным уголком сознания понимаю, что доктор ни в чем не виновата. Но все равно сейчас я, как разъяренная тигрица, готова защищать ребенка от каждого, кто просто посмотрит в мою сторону. Сейчас для моего больного и измученного сознания каждый, кто находится поблизости – враг.
– Эмма, у вас истерика, – врач подходит, поглаживает меня по плечу и слегка надавливает на него, заставляя сесть обратно на кушетку. – Выпейте воды и успокойтесь. Потом мы с вами поговорим, хорошо?
Силы как-то разом покидают меня, а из позвоночника как будто вынули стержень. Я ссутуливаюсь и трясущимися руками принимаю стакан из рук врача. Отпиваю, половину расплескивая на грудь и живот. Прикрываю глаза, стараясь выровнять дыхание. Мне надо выслушать доктора с чистым и ясным сознанием. Это важно для жизни и здоровья моего сына. Я должна быть сильной. Семь месяцев назад я приняла решение в одиночку стать матерью. У моего Арслана фактически никого нет. И я не обладаю такой роскошью, как быть слабой и переложить ответственность на чьи-то плечи.
– Простите, – распахиваю глаза, натыкаясь на озадаченное и обеспокоенное лицо врача. – Я готова вас выслушать. Только при одном условии, – чеканю, добавляя металла в свой голос. – Ни слова о том, что мой ребенок…замер. Он жив, потому что я отчетливо почувствовала его пиночки.
– Эмма, – врач вздыхает, очевидно, ей и самой непросто вести этот разговор, – я не говорила, что ваш плод замер. Я сказала, что заметила у него порок сердца, несовместимый с жизнью.
– Чушь! На втором скрининге ничего не было!
– На втором скрининге было не все ясно. Я не стала вам ничего говорить, чтобы не заставлять лишний раз переживать и волноваться. Но сейчас все подтвердилось. Увы. Мне очень жаль, Эмма.
– Жаль?! Чего вам жаль?! Я не верю! Это какая-то…ересь! Ложь! Зачем вы мне это говорите?!
– Эмма, я понимаю ваше состояние, но вам надо успокоиться. Я лишь констатирую все, как врач. И мне тяжело такое говорить будущей маме, поверьте. Но сейчас вам необходимо принять сложнейшее решение в жизни.
– Какое? – мои губы шелестят, а внутри все сжимается и превращается в лед. Ладони сами накрывают живот, желая защитить малыша. Чтобы он не слышал весь этот ужас. Не хочу, чтобы он волновался. Заберу все тревоги себе, пока я в состоянии это сделать.
– Сейчас ваш малыш жизнеспособен благодаря тому, что связан с вами пуповиной. Как только он появится на свет, и кровь перестанет поступать через пуповину, ваш малыш…погибнет. Его сердце не справится самостоятельно. И вам надо решить: доносить до конца срока или же вызвать сейчас искусственные роды по показаниям.
Мир кружится перед глазами. Кажется, мой смысл жизни, то, благодаря чему я держалась все это время, гаснет и просто растворяется в воздухе.
Погодите, что она только что сказала?..
