– В твоем распоряжении будет целый корабль с опытными пловцами. Я ожидаю своего посланца через два дня. Тогда мы поплывем на Эшмун и Малый Гермополь, мимо Невкратиса. Ты ведь была там?
В воспоминании Таис пронеслись унылые равнины с бесчисленными засоленными озерами, песчаными грядами, необъятными зарослями тростников – весь тот угрюмый барьер Дельты, который отделял Египет от сияющей синевы моря.
Приняв молчание афинянки за нерешительность, Неарх сказал:
– Птолемей просил меня дать тебе столько дариков, сколько ты захочешь. Я пришлю завтра.
Таис задумчиво покачала головой:
– Нет, не надо. Я ещё не видела Птолемея, и он – меня.
Неарх усмехнулся.
– Напрасно ты в чем-то сомневаешься. Птолемей будет у твоих колен в тот же час, как увидит тебя.
– Я сомневаюсь в себе… Но я возьму у тебя в долг три сотни дариков.
– Конечно, я привез много денег, думая…- Критянин снова помрачнел, буркнул «хайре» и вышел.
Начальник флота скрылся в ночной тьме. Едва стихло бряцание оружия его охраны, Гесиона стремительно бросилась к Таис и по своей привычке скользнула на пол, обняв её колени.
– Госпожа, если ты любишь меня, то возьмешь этот царский дар. – Она показала на ларец Эгесихоры.
– Я люблю тебя, рожденная змеей,- с нежностью ответила Таис,- но не возьму того, что отдано. По воле судьбы и богов оно принадлежит тебе.,
– Мне негде хранить драгоценности!
– Спрячь пока у меня. Кстати, пора тебе обзавестись своей комнатой. Хочешь маленькую, что выходит дверью в проход позади моей?
– О госпожа… я хотела бы спать на ковре перед твоей постелью,
– Я буду тебя бить всякий раз за это обращение. – И Таис в самом деле крепко шлепнула фиванку.- Спать нам в одной комнате не годится. Чувствую, что ты скоро проснешься.
– О гос…- Звонкий шлепок оборвал Гесиону, и она убежала.
Печальный обряд памятного жертвоприношения под скорбные греческие песни длился недолго. Неарх остался на месте сожжения Эгесихоры после того, как ушли все и даже стоявшая в глубокой задумчивости Таис. Критянин вновь явился к афинянке только через два дня.
– Прибыл гонец от Александра,- сразу заговорил Неарх,- и мы можем не спешить к Фаросу. Там уже основана Александрия, а сам великий стратег с Птолемеем, Гефестионом и другими приближенными отправляется в Ливийскую пустыню, к оазису, где находится знаменитый оракул Аммона и его священный дуб.
– Это далеко?
– Больше трёх тысяч стадий по пустыне.
– И три тысячи назад? Так это месяц пути!
– Для Александра меньше.
– Тогда зачем плыть к Фаросу вообще?
– Тебе не нужно. Мне же Александр велит осмотреть место для гавани, и я поеду. Ненадолго.
– Возьмешь меня с собой? На свой корабль? Без лошади, только меня и Гесиону?
– Охотно. Только зачем тебе. И как же лошадь?
– Посмотреть Фарос. Я хотела повидаться с морем, а вовсе не с Птолемеем. Лошадь останется здесь, и рабыня также.
Клонария рассказала своему купцу про скорый отъезд, и он заторопился взять Клонарию в свой дом и подписать брачное условие. В хозяйстве купца найдется место для Салмаах, и гетера решила разлучиться с кобылой на короткое время. Теперь поездка к Фаросу не могла быть долгой.
Быстроходный корабль начальника флота понес Таис и Гесиону вниз по западному из трёх главных рукавов Нила. Неарх плыл с военной поспешностью, не задерживаясь нигде, делая остановки только для пополнения свежей провизии. Большую часть пути Таис проводила на палубе, сидя под кормовым навесом рядом с критянином и кутаясь от резковатого ветра в персидский голубой плащ тонкой шерсти, привезенный Неархом для Эгесихоры. Ресиона сидела тут же, в излюбленной своей позе, поджав ноги, на мягких коврах в три слоя – роскошь, невиданная в Афинах того времени, да и в Египте доступная разве вельможам и жрецам самого высшего круга. Трое рабов – два рослых мизийца и худощавая злая финикиянка – держались поодаль, готовые исполнить любое повеление
Неарх рассказывал о приключениях в походе Александра. Не столько военный по душе, сколько исследователь и мореплаватель, он больше вспоминал о разных местах ионийского и финикийского побережья, чем о боях. Столь похожие на Крит и Элладу горы и бухты, однако более просторные и более безлюдные, с нетронутыми обширными лесами гигантских сосен и кедров, светлые и чистые, продуваемые ветрами гор. На холмах пониже, будто сады богов, простирались рощи смоковниц с клубящимися, как зеленые облака, пузатыми кронами; посаженные титанами ряды каштанов, могучих орехов и гранатных деревьев. Ещё ниже к самому побережью подходили заросли миндаля, гигантские как дома кусты съедобного орешника, ароматного мирта и лавра, фисташек, рожкового дерева с чёрными стручками, равными по сладости финикам. Всё это богатство пищи, мало тронутое человеком, даже в небольшом удалении от городов помогало людям жить в привольном уединении. Если бы не постоянные нападения пиратов, то жизнь была бы там куда более легкой, чем на родных берегах Пелопоннеса или Крита. Но города-полисы требовали новых и новых рабов для построек и ведения хозяйства, и азиатские побережья обезлюдели, опустошенные охотниками за «живыми орудиями».
