Рывками трогается поезд. Уже на ходу вскакивает запыхавшийся Тихонов. На веснушчатом лице у него играет плутоватая улыбка. Приблизившись к нашему купе, он достает из кармана фляжку и торжествующе потрясает ею.
Наконец мы прибыли в Смоленск.
В пути после Жлобина не было больших происшествий, если не считать эпизода с пересадкой в Орше на поезд, прибывший из Берлина.
Мы вошли в купе, где сидели два немца, возвращавшиеся, наверное, из отпуска. Почувствовав зловоние от карловских штанов, они закурили, но вскоре убедились, что и табачный дым не может перебить смрада. Тогда, забрав свои сумки и ранцы, немцы перебрались в соседнее купе. Карлов с подхалимами захохотали. Тихонов сказал довольно громко:
— Отступает немец и здесь…
Мы с Тарасовым и Карпушиным до Смоленска ехали в коридоре.
Город сильно разрушен. На месте вокзала — груды развалин. От главной улицы тоже почти ничего не осталось. Как в насмешку, в одном месте уцелела высокая стена с надписью большими буквами наверху: «Застраховали…»
Местные жители встречаются редко. По остаткам заснеженных улиц бродят большей частью немцы. Иногда торопливо проходят мальчишки с санками. Это — не обычная зимняя забава. Дети работают. На привокзальной площади во время прихода редких поездов выстраивается целый ряд маленьких извозчиков с санками разных моделей. Один курносый, веснушчатый мальчонка нам тоже предложил свои услуги. Кроме сумок и винтовок багажа у нас не было. Я поблагодарил мальчика и предложил ему оставшийся ломоть хлеба. Он немного удивился тому, что немец так хорошо говорит по-русски, но хлеба не взял.
— Спасибо, пан полицай, — сказал он серьезно. — Милостыню мы не принимаем.
После обеда начальник курсов немецкий лейтенант Ритвегер разрешил нам с Тарасовым отправиться в город. Ему здесь все хорошо знакомо. Их дивизия участвовала в боях как раз на этом участке.
Мы осматривали Кремль. Он почти не пострадал. Толстые кирпичные стены выдержали и все бомбежки и артиллерийский обстрел. Долго бродили по берегу Днепра. Когда подошли к разрушенному железнодорожному мосту, Саша остановился и окинул взглядом заснеженную реку.
— Вот здесь, — сказал он тихо, — были такие сильные бои, что иногда вода была красной от крови…
— Значит в вашей части были хорошие командиры?
Тарасов вздохнул и заговорил снова, немного подумав:
— Командиры здесь и не нужны были… Бился каждый, кто как мог… Здесь не кричали «За Родину!..», «За Сталина!..» Мы дрались и — все!.. Здесь меня, раненого, немцы и в плен взяли… Они прошли, когда наша дивизия была совсем разбита…
Прошло уже больше недели, как начались занятия. Нас около сорока человек. Ожидается ещё пополнение.
Лекции читает главным образом зондерфюрер Бэте. Он говорит с сильным акцентом, но мысли излагает просто и ясно. Можно задавать любой вопрос. Правда, о создании настоящей русской армии ничего точного сказать он не может. По этому вопросу с большим оптимизмом говорит лейтенант Ритвегер, хотя изъясняется он через переводчика. Он предложил нам во время приветствия произносить клич «За Русь!». Его познания в русском языке весьма ограничены. Но он обещает ко времени создания РОА овладеть русским языком в совершенстве.
Вчера вечером зондерфюрер Бэте, закончив лекцию о Катынской трагедии, сообщил нам:
— Завтра утром прибывают казаки.
Он посмотрел в список курсантов и добавил:
— Пойдут на вокзал встречать их Любимов и Карпушин.
Сегодня после завтрака мы двинулись на вокзал. Январский день наступал медленно. За ночь выпало еще немало снегу, и развалины по обеим сторонам улицы, приняв более обтекаемую форму, напоминали каких-то сказочных чудищ, покрытых белыми саванами. Казалось, длинные шеренги привидений, больших и малых ждут сигнала, чтобы подняться в атаку.
Ближе к вокзалу навстречу стали попадаться неутомимые мальчишки с санками, везущие багаж какого-нибудь немца, важно шагавшего позади. Час был ранний и взрослые горожане еще не встречались.
На вокзале вошли в выбеленный барак. В одной половине его — зал ожидания, в другой — солдатенхейм.
Что хорошо у немцев — это их забота о военнослужащих. В каждом городе есть такие солдатские дома, где люди могут получить горячий напиток или закусить. У нас ничего подобного я не видел.
В это утро ни один поезд еще не приходил. В зале ожидания толпились военные. Можно было сразу отличить едущих в отпуск домой. У них большие чемоданы и веселые лица. Они нетерпеливо посматривают на часы.
Вот и отпусков в Красной армии что-то я не видел. Остатки разбитых частей отправляют на переформировку — и все.
Те, кто возвращается в свои части из госпиталей или из Германии, угрюмы и много курят.
Чтобы скоротать время, мы с Карпушиным, наведя справки о приходе поезда, пробрались в солдатенхейм. Здесь все тот же разговор: о Сталинграде. Это же слово я заметил и в немецкой газете, которую читал один унтер-офицер.
