Как я узнал после, у мальчика был солнечный удар. Немцы нашли его у колодца и решили, что он подослан отравить воду.
Мальчик умер ночью около параши, куда его вечером бросил усталый ефрейтор…
Когда сарайчик заполнился пленными до отказа, нас отправили в Орел.
Орловский лагерь военнопленных помещался в тюрьме, построенной еще при Екатерине Великой. Добротные, толстые стены со множеством камер на двоих с привинченными, убирающимся на день койками. Возможно, что последнее усовершенствование добавлено уже в более поздние времена.
Меня с другим пленным поместили в такой камере. Койки теперь не убирались. Под моей сохранилась надпись, выцарапанная чем-то острым. Она гласила: «Здесь жили восемь приговоренных к смерти». Фамилии смертников были наскоро соскоблены, вероятно, при отступлении.
В орловском лагере военнопленных существовал обычай, установленный, как это ни странно, русскими офицерами, состоявшими в немецкой контрразведке: вновь прибывших пленных до допроса не кормить…
А ведь в нашей группе из пятнадцати человек было пять перебежчиков, т. е. — добровольно перешедших на сторону немцев!.. А ведь русские офицеры контрразведки не могли не знать, что в Красной армии кормили очень плохо!.. Или таким образом они мстили «советчикам»?.. Последующие события показали, что мои предположения были недалеки от истины.
Только на четвертые сутки нас вызвали на допрос, после которого выдали наконец знаменитые по своей мизерности «пайки» с кружкой пресной баланды. Контуженный сержант настолько ослаб, что уже не поднимался с койки. На допрос его пришлось нести на руках.
Помню, перед пленом я подобрал листовку, которые в изобилии сбрасывали немецкие самолеты. В ней упрекали советскую пропаганду в распространении якобы ложных слухов о голоде и всяких издевательствах в лагерях над пленными. Помещенная внизу фотография, где сытые и хорошо одетые красноармейцы стояли в очереди у прилавка с нагроможденными буханками хлеба, была снабжена надписью: «Старшины получают хлеб для пленных».
Бумага, конечно, все терпит.
Это верно, что раскормленные полицаи[1] получали хлеб для огромного количества пленных. Если учесть, что уже в пекарне часть хорошо просеянной муки шла на торты, пампушки и крендели для лагерного начальства и их любовниц; если учесть, что плохо приготовленный хлеб с высевками и прелой мукой воровали те же полицаи, повара и прочие дармоеды — то пайка пленного ненамного превышала сто граммов.
Правда и то, что Сталин не только объявил всех пленных изменниками, но и продолжал делать все возможное, чтобы еще больше утяжелить их жизнь в лагерях.
Большая часть лагерных палачей, многие полицаи и их начальники были специально подготовленными, засланными чекистами и патетическая речь Молотова о фашистских зверствах над пленными — не что иное, как «крокодиловы слезы».
В Орле я пробыл недолго. Вскоре большую партию пленных перевезли в Брянск.
Огромный лагерь в поселке Урицк, на бывшем вагоностроительном заводе. Многоярусные сплошные нары в цехах, кишащие вшами и клопами. Многие пленные от пресной, скудной пищи болели цингой. Команды, отправлявшиеся на лесоразработки, ели там всякую зелень, но это мало помогало. К тому же толстые бревна грузили там на платформы накатом, и многие пленные, обессилевшие от голода, получали тяжелые увечья или отправлялись на тот свет. На работу в лес шли главным образом новички или те, кого гнали туда насильно.
Каждый день от голода и тифа здесь умирало сорок-пятьдесят человек. Обычно утром, после отправки команд на работу, фельдфебель в сопровождении полицаев обходил все цеха, где содержали пленных. Каждого лежащего он бил палкой по спине или по ногам. Если несчастный уже не двигался — фельдфебель, щелкнув пальцами, давал знак полицаям, и те оттаскивали или просто сталкивали умершего в проход, откуда другие полицаи тащили труп к выходу и клали на колымагу.
Иногда бедняга, очнувшись, слабым голосом пытался убедить полицаев, что он еще не умер. В ответ те обкладывали его трехэтажным матом, втолковывая, что фельдфебель знает лучше: умер он или нет.
Каждый день по утрам несколько колымаг, запряженных доходягами из пленных, с нагруженными навалом трупами медленно выползали из ворот лагеря. У большинства умерших глаза были открыты и лица их с оскаленными челюстями застывшим взглядом смотрели в голубое небо, как бы ища там на все ответа…
В лагере жилось лучше тем, кто по прибытии, еще не ослабев, попадал на сравнительно легкую работу, где сносно кормили. Но туда мог попасть не всякий. Подкупленные полицаи отправляли на легкую работу или своих знакомых, которые вечером им что-нибудь приносили, или новичков крепкого телосложения. Часто в таких командах находились люди одной национальности: грузины, азербайджанцы, татары, киргизы.
