Русские держались врозь. Дружно жили, как правило, только земляки. Я тоже встретил было такого человека, с которым, как оказалось, мы жили недалеко друг от друга. Мы часто вспоминали знакомые края, помогали один другому, стерегли наши пожитки. Потом земляк мой поступил в полицию. Увидев, как однажды он ударил палкой больного татарина, я перестал с ним здороваться и по возможности избегал встречи.
Для командного состава выход на работу не был обязателен (Да и рядовые или младший комсостав шли туда главным образом, чтобы подкормиться. Притворившись больным, любой мог остаться в лагере). Несколько раз я все-таки занимал утром очередь у ворот и отправлялся с какой-нибудь командой.
Но всякий раз получалось как-то неудачно. Или нас гнали в лес, где в обед мы ели привезенную из лагеря холодную баланду, или попадали в эсэсовскую часть, где одуревшие от лени молодчики в черном обмундировании щедро раздавали оплеухи и зуботычины еле державшимся на ногах пленным.
Но и в лагере оставаться было тяжело.
Ретивые полицаи, чтобы выслужиться, рыскали по лагерю, отыскивая какой-нибудь непорядок или желая стянуть вещи умершего. Иногда они захватывали на месте преступления больного, который не мог дотащиться до уборной и оправлялся по малой нужде у стены цеха. В лучшем случае провинившийся отделывался ударом палки и нарядом на чистку ассенизационной ямы. Очень часто нарушителя порядка дюжие полицаи тащили к железной скамье посреди двора, стягивали с него штаны, и начиналась порка… Такие моменты, когда слух резал крик истязуемого и кулаки сжимались в бессильной ярости, были для меня самыми тяжелыми.
А силы с каждым днем убывали. Утром я выходил из барака получить пайку и отвар из хвои, который приготовляли санитары из пленных, чтобы предотвратить цинготные заболевания. Днем лежал где-нибудь в тени. Бросил курить.
Мой земляк вспомнил обо мне и предложил «протолкнуть» меня в полицию. Я послал его подальше и на этом наши отношения с ним окончательно порвались.
Еще в Орле одному полицаю приглянулись мои сапоги. Зная нравы этого отребья, я «уступил» их ему в обмен на ботинки.
А в брянском лагере однажды нас всех выстроили и приказали сдать обувь. Чтобы, дескать, сохранить её до зимы. Для формальности даже бирку с фамилией привесили к каждой паре. Подобная дальновидность (впрочем, каждому было ясно, что предосторожность немцев была лишь ширмой, чтобы прикрыть явный грабеж) не предвидела лишь одной существенной детали: многие ли из отощавших и больных людей доживут до холодов?
Еще во время сдачи ботинок у меня появилась блестящая мысль — сделать идеальную обувь, которую никто не отберет и в которой легко будет ходить. Правда, мне, обессилевшему, с загноившейся ссадиной на ноге, заманчивая эта идея казалась уже неосуществимой мечтой. Но жизнь тем и интересна, что теневые стороны в ней чередуются с более или менее светлыми.
Так вышло и на этот раз.
С некоторых пор я заметил, что ко мне присматривается один полицай из новых. Трудно было определить его национальность: волосы темные, гладкие; черные глаза немного с раскосиной. Росту он был такого же, как и я. Белая повязка на рукаве с латинской буквой «П» еще не вытравила у него остатки человечности. (А может и в полицию он пошел, чтобы как-то сгладить тяжелую жизнь своих собратьев.) Он носил палку, но никогда никого ею не бил, а только поднимал для устрашения, да чтобы показать свое усердие к службе.
На этот раз, когда я допивал у заводской стены целебный отвар, он остановился в нескольких шагах от меня и долго смотрел как бы с любопытством.
— Плохи твои дела, парень, — произнес он со вздохом. — Отощал ты сильно…
Диагноз полицая не был для меня новостью. Я только пожал плечами, ничего не ответив.
А он не отходил. Наоборот, подошел поближе и рассматривал теперь мои ноги.
— Ты продай мне свои брюки, — предложил он, уже наклонившись, щупая синюю диагональ.
Брюки у меня были действительно хорошие. Достал мне их перед пленом полковой старшина — приятель еще по школе. Мысль о продаже уже приходила мне в голову, но я мечтал дожить до лучших дней и сохранить их.
А полицай стоял, переминаясь с ноги на ногу.
Из лагерного опыта я твердо усвоил, что просьбу полицая следует понимать как приказание. Если я ему не продам брюки — он меня при случае застукает. Я только спросил:
— А сам я в чем буду ходить?
— Да я тебе дам смену, — успокоил он меня. — Хочешь — военные, только защитного цвета… А не то — цивильные… Хочешь цивильные?.. В них тебе даже будет лучше!
Я раздумывал, как мне поступить.
— Дам тебе три пайки впридачу, — настаивал полицай (Это они за счет мертвых получают).
— Четыре, — показал я растопыренные пальцы. — И сахару…
— Ну, давно бы так! — хлопнул он меня по плечу огромной ручищей.
Он ушел и быстро вернулся с пакетом из серой бумаги. В нем были коричневые брюки, полбуханки хлеба, разрезанной на четыре части (они воровали хлеб целыми буханками, но из предосторожности продавали их, разрезанными на пайки) и малюсенький пакетик с сахаром. Сделка состоялась.
