Напялив брюки, которые, наверное, принадлежали толстому дядьке, я, первым делом, сходил на кухню и выпросил немного кипятку. Усевшись на прежнем месте, съел один ломоть хлеба с сахаром и, продев голову в лямки завязанного мешка, уснул. Снились мне шаньги, которые мать так хорошо умела печь. Я поглощал их одну за другой, а мать вынимала из печи все новые и новые.
Проснулся перед раздачей баланды. Потрогал мешок. Сквозь ткань почувствовал драгоценные пайки.
У бочки с баландой стоял полицай в моих брюках. Он буркнул что-то повару, и тот, взболтав жидкость, достал со дна полный черпак, вылил мне в котелок и еще немного добавил.
От усиленного питания силы прибавлялись. Вечером я отыскал коренастого мужичка со следами оспы на лице. Он еще крепко держался на ногах и ходил иногда в лес на работу. Объяснил ему свою идею и попросил принести из лесу два липовых лубка.
Смекалистый мужичок точно выполнил мои указания, и в конце следующего дня я уже располагал двумя скатанными лубками. Из обрубка дерева кое-как удалось смастерить некое подобие колодки. Один пленный, работавший в соседних мастерских по ремонту танков, сделал для меня кочедык, и лапотная индустрия заработала.
Первую пару я плел для себя. Вспоминал деда Онуфрия, обучавшего меня когда-то лапотному искусству.
Обычно мы усаживались рядом, каждый со своей моделью. У деда работа спорилась, у меня — продвигалась медленно. Посматривая в мою сторону, дед журил меня:
— Сноровка у тебя есть, сынок… А только надо поспешать… Помни: «Лапти плесть — в день раз есть».
Дед Онуфрий принадлежал к секте «беседников». Иногда во время работы он запевал «стих»:
Затем на тот же мотив следовал припев:
Пел дед старческим дребезжащим голосом. Он работал молча минут десять и запевал следующее двустишье:
За время обучения ремеслу я так и не узнал, есть ли у этого «стиха» конец?
Лапотное дело расширялось. У меня появились заказчики, ходившие на хорошую работу, и даже ученики.
На изготовление лаптей приходил смотреть сам старший полицай. После его визита я стал пользоваться некоторым уважением со стороны его подчиненных и раздатчиков баланды.
Но ничто не вечно в подлунном мире.
Однажды партизаны устроили налет на лесоразработки. Они убили двух немецких солдат из охраны и столько же полицаев. Теперь на работу в лес никого не отправляли.
Еще два дня работал «лапотный трест», потом остановился из-за нехватки сырья.
Снова начинались черные дни. Но чувствовал себя я уже лучше. Болячка на ноге зажила. Хорошо обутый, я мог теперь ходить на работу. В первый же день мне повезло. Разгружая на станции вагон с продуктами, я обнаружил в углу рассыпанную соль. Набралось её почти полный котелок. Разделили добычу на четверых. Да кладовщик немец попался добрый: дал нам буханку хлеба. А вечером за три ложки соли я выменял у киргизов кусок конины, которую те достали при разгрузке разбомбленного эшелона.
На следующий день мне удалось устроиться работать в пекарне, но к концу второго дня меня оттуда уволили из-за отсутствия квалификации.
Как беда, так и удача — не приходят в одиночку.
Жилая зона лагеря в Урицке делилась на две части. В одной находились пленные, в другой — штатские, или, как их называли, — цивильные. Это были главным образом крестьяне, согнанные сюда из разрушенных, сожженных сел тех районов, где действовали партизаны. В отделение цивильных можно было проходить свободно.
Однажды я заметил, что там появился священник. Помню, он служил панихиду. Мы с политруком Исаевым приблизились. Политрук удивился, когда я тенором запел «Житейское море»… А батюшка быстро понял, что имеет дело с человеком, знающим церковную службу. У него был хороший слух, и мы быстро пристроились и пели вместе. Потом к нам присоединился мой сосед по нарам.
«Покой, Господи, души усопших раб Твоих!» — возглашал священник.
«Покой, Господи, души усопших раб Твоих!» — вторили мы ему.
А перед глазами проплывали колымаги, нагруженные мертвецами… Сколько мне довелось видеть мертвых только за последние месяцы!..
На станцию Верховье часто прибывали воинские эшелоны. При летной погоде примерно каждый четвертый эшелон попадал под бомбардировку. И тогда… обломки вагонов были перемешаны с изуродованными телами солдат, в большинстве своем никогда не видевших сраженья и немцев. Иногда половина туловища была отброшена взрывом метров на двадцать от насыпи.
Один раз мы прибыли на станцию за боеприпасами как раз во время разбора разбомбленного состава. Я насчитал около сотни трупов. Мы их укладывали в два ряда на перроне. К иным, с оторванными конечностями, для счета прикладывали чужую руку или ногу. Это было видно и по обмундированию, и по обуви.
