– Обходились, – снова пустил волну чесночной вони Сучок. – Только пращуры камнемёты на башни не ставили. Сам же видел, что было, когда мы Оторву[38] первый раз на сруб взгромоздили. Никак без скоб – не держат врубки! И землёй всю клеть забивать надо!
– Да знаю! – Мудила махнул рукой. – Только ты уж не разбегайся, а? Железа ж не напасёшься!
– Ладно, – кивнул старшина, – чай, не сопляк – понимаю! Ну, я пойду?
– Погодь…
– Чего?
– Зуб как?
– Ноет, погань, но всё ж полегче, – скривился Сучок, – то ли науз Гаркунов помог, то ли чеснок.
– Ну ладно тогда, – кивнул Мудила. – Ты, это, если совсем невмоготу станет, вот чего сделай, средство верное!
– Чего?!
– Возьми мочи, лучше от парня рыжего…
– На кой ляд?!
– Ты не ори! – насупился Мудила. – Средство верное! Значит, возьми мочи и полощи…
– Да иди ты! Что б я чужое ссаньё да в рот!
– Ну, дело твое, – пожал плечами кузнец. – Не хочешь чужую – можно и свою! Но от рыжего вернее!
– Шёл бы ты… в кузню! – Старшина сплюнул от избытка чувств.
Мудила задумчиво понаблюдал, как чесночный плевок прожигает землю, и подытожил:
– Видать, хреново болит. Ничего, припрёт – вспомнишь!
– Увидим! – зло дёрнул головой Сучок и спустился с крыльца.
Зимний день короток, и в водовороте забот старшина забыл о зубной боли. Но всё в этом мире имеет свой конец – едва запарка схлынула, как поганец-зуб с утроенной силой напомнил о себе.
Сучок не нашел ничего умнее, чем запустить пальцы в рот и нащупать своего мучителя…
Старшина, придерживая рукой щёку, быстро потопал в сторону Юлькиных владений.
Когда Сучок со стоном ввалился в лазарет, Юлька с помошницами как раз перебирала какие-то травы.
– Дядька Сучок, случилось чего?
– Зуб! – плотник выхаркнул это слово, как ругательство.
– Ты присядь. – Юная лекарка мгновенно оказалась рядом. – Вот сюда, потихонечку, полегонечку… Слана, свет!
Одна из помощниц метнулась к поставцу, запалила новую лучину и с ней подскочила к начальнице.
– Ты, дядька, рот открой, вот так, осторожно, сейчас посмотрим, что там такое деется, – продолжала меж тем журчать Юлька.
Сучок почувствовал, что от этого журчания его тело расслабляется, боль не то чтобы отпускает, а как-то отходит назад, веки, подчиняясь невесть откуда взявшейся истоме, тяжелеют, а рот сам по себе открывается…
Лекарка меж тем ухватила старшину за подбородок не по-девичьи сильными пальцами и повернула голову Сучка к свету.
– Слана, свети! Не туда! Вот! Вот так! Смотри, чтобы уголёк не упал! – и тут же совсем другим голосом обратилась к старшине: – Ничего-ничего, дядька, сейчас травок тебе дам, боль и утихнет…
– Ыго ам?! – прохрипел Сучок – закрыть рот Юлька ему не давала.
– Рвать надо, дядька Кондрат, – извиняющимся тоном произнесла лекарка. – Совсем сгнил. Сейчас мы за дядькой Мудилой пошлём…
– Нуегонуй! – категорически отказался Сучок, высвобождая челюсть из цепких Юлькиных пальцев. – Он деду Пахому зубы рвал, так чуть на тот свет его не спровадил! Не дамся! Завтра в Ратное идти – я уж тогда к матери твоей заверну…
– Ну, тогда я тебе сейчас отвара дам – он боль и снимет, – не стала спорить лекарка. – Поля, отвар сделай и остуди!
– Тот самый? – робко спросила вторая помощница.
– Да, ты его уже делала, знаешь, – Юлька ободряюще улыбнулась, но тут же прикрикнула: – Давай, не стой!
Девчонку ветром сдуло.
– Ты, дядька Сучок, отваром зуб полощи часто, а утром в Ратное, к матушке моей, слышишь? Как рассветёт – сразу!
– Понял, девонька, – кивнул Сучок.
– Сейчас посиди, а как отвар Поля принесёт, сразу к себе в избу ступай, по холоду не ходи. И щеку тёплым чем завяжи.
– Ага! – покорно кивнул Сучок.
Старшина вышел из лазарета, бережно придерживая за пазухой полушубка кувшинчик с отваром. Боль от лекарского голоса притупилась, и оттого жизнь казалась Сучку просто прекрасной. Так в чудесном расположении духа он и добрался до плотницкой избы, что стояла рядом с лесопилкой.
