Так случается всегда полностью

— Я не про реку, — уточняет он. — Я говорю о том, как ты подошла ко мне и села рядом во время той вашей вечеринки, когда отец бросил меня в бассейн. То, что ты стала моим другом, во многих отношениях спасло меня.

Коротко рассмеявшись, я сажусь в кресло-качалку напротив него и кладу пистолет себе на колени.

— У тебя чертовски удивительный способ выражать свою благодарность.

— Я знаю, — говорит он. — Пожалуйста, поверь мне. Я знаю, как безобразно я вел себя. Но ты должна верить, что я никогда не хотел причинить тебе боль.

— Это ты просто так говоришь. А я буду продолжать говорить: то, что ты хотел сделать, совсем не важно. Важно то, что ты сделал. А ты изнасиловал меня, Тайлер. Так что скажи это. Просто признайся в этом, и тогда мне не нужно будет стрелять в тебя.

Я стараюсь казаться сильной, опасаясь, что он раскусит мой блеф. Я не знаю, хватит ли мне смелости нажать на курок. И я не знаю, смогу ли я выполнить свою угрозу.

— Ты не станешь стрелять в меня, — говорит Тайлер, но в его голосе слышится нотка неуверенности. Он испытывает меня, пытаясь решить, сможет ли выйти победителем в этой битве характеров.

— Откуда у тебя такая уверенность? — спрашиваю я, глядя ему в глаза и поглаживая свободной рукой холодную сталь пистолета. Одним движением большого пальца я снимаю предохранитель и с вызовом смотрю на него, словно говоря: «Ну же, давай, испытай меня!»

— Потому что ты не такая, — отвечает Тайлер. — Единственный человек, которому ты можешь причинить боль, — это ты сама.

— Пошел к черту, — шепчу я, отлично понимая, что он имеет в виду те годы, когда я морила себя голодом, точно так же как стала делать это сейчас, после той ночи, когда он увел меня в спальню и пригвоздил к кровати. Ограничение в еде было для меня актом самозащиты, лучшим способом почувствовать себя сильной посреди бушующего урагана. С июля я похудела на двадцать шесть фунтов, и мой вес снова стал выражаться двузначными числами. Прежние привычки вернулись и приняли меня в свои до боли знакомые объятия.

— С твоим сердцем все в порядке? — спрашивает Тайлер. — Учитывая, насколько ты похудела?

— Перестань притворяться, что тебя это интересует хоть в малейшей степени. — Мой голос звучит на октаву выше, чем обычно, и я уже на грани крика. — Все, что ты сейчас говоришь, ничего не изменит, кроме твоего признания того, что ты сделал.

— Что мы оба сделали, Эмбер, — говорит Тайлер. — Не забывай, насколько ты сама была пьяна. И не забывай, что ты первая поцеловала меня.

Его речь по-прежнему звучит мягко, но в ней слышится явный вызов, и это только усиливает мою ярость. Когда мы садились в машину, он сказал, что ему очень жаль, сказал, что ненавидит себя за то, что причинил мне боль. А теперь он намеревается обвинять меня? Да будь он проклят!

— Поцелуй не давал тебе разрешения заняться со мной сексом! Я просила тебя подождать! Я просила тебя остановиться! А ты попросту проигнорировал меня!

Я снова поднимаю пистолет и направляю на него. Мои пальцы дрожат так сильно, что приходится держать рукоятку обеими руками.

— Ты поранил меня до крови! И покрыл все мое тело синяками! Я не могла пошевельнуться, не вспоминая при этом, что ты сделал. Черт возьми, Тайлер, просто признайся! Признайся и пообещай, что ты расскажешь все в полиции! Что ты сам сдашься им! Это единственное, что я прошу тебя сделать!

— Мне очень жаль, — говорит он. — Но я не могу этого сделать. Я потеряю работу. Я потеряю все.

— А как насчет того, что потеряла я? — Я встаю с кресла, вытянув руки перед собой и крепко держа в них пистолет. — Тебе на это глубоко начхать, ведь так? Ты думаешь только о себе. Что может случиться с тобой. — Мне становится трудно дышать: я чувствую, как мое сердце начинает трепетать, и внезапно прихожу в ужас, что у меня может снова случиться приступ.

Но мне в голову тут же приходит мысль, что я уже зашла достаточно далеко, поборола слишком много препятствий, чтобы вот так просто взять и сдаться. Меня снова охватывает решимость. Я собираюсь восстановить справедливость. — Знаешь что, Тайлер? Ты говоришь в точности как твой отец. Как эгоцентричный, самовлюбленный ублюдок и насильник.

Он на мгновение закрывает глаза, и я отлично знаю, что ударила его по самому больному месту. «Отлично, — думаю я. — Я хочу причинить тебе боль. Я хочу, чтобы эта боль была такой сильной, чтобы ты думал, будто уже умираешь». Он только что сказал, что я не смогу застрелить его. Но в моей душе бушует такая боль и ненависть, что я чувствую себя способной на все, лишь бы заставить его сказать правду.

— Должен же быть какой-нибудь другой выход, — говорит он, явно стараясь изо всех сил казаться спокойным.

— Его нет, — отвечаю я, взводя курок. — Признай, что ты сделал. Скажи это. Пообещай, что пойдешь в полицию.

Если он откажется, мне останется только один выход. Один способ заставить его заплатить.

— Эмбер, я не могу. Ты должна понять. Если ты остановишься…

— Так же, как той ночью остановился ты?

Я делаю шаг вперед, и он замирает, понимая свою ошибку.