Это было обвинение, открыто предъявленное в тусклом свечении иллюминиевой барной стойки… Из динамиков, расположенных совсем не так высоко над нашими головами, как хотелось бы, лилась раздражающе приторная музыка. Под моим локтем примостился, точно большой жук в коме, персональный резонансный скремблер, с которым мы не расставались по настоянию «Мандрейк»; судя по зеленому индикатору, он прекрасно работал, но, очевидно, не умел блокировать внешний шум. Какая жалость.
— Кто нравится? — спросил я, повернувшись к Вардани.
— Хорош тупить, Ковач. Эта жидкая струйка отработанного тосола в костюмчике. Вы с ним скорешились по самые гланды.
Я почувствовал, что углы моего рта тронула улыбка. Если в ходе былого совместного времяпровождения археологические лекции Тани повлияли на речевые обороты Шнайдера, то и вклад пилота в Танин лексикон, похоже, был не меньшим.
— Он наш спонсор, Вардани. Как мне с ним, по-твоему, себя вести? Плевать ему в лицо каждые десять минут, чтобы напоминать о нашем моральном превосходстве? — я со значением потянул за нашивку «Клина» на рукаве формы. — Я наемный убийца, Шнайдер — дезертир, а ты, есть у тебя за душой грешки или нет, вместе с нами замешана в продаже крупнейшей археологической находки тысячелетия за билет с этой планеты и пожизненный пропуск в развлекательные парки правящей элиты Латимер-сити.
Она передернулась:
— Он пытался нас убить.
— Ну, учитывая, чем это кончилось, я склонен простить ему эту оплошность. Это Дэну с его командой сто́ит обижаться.
Шнайдер рассмеялся, но под ледяным взглядом Вардани его смех тут же оборвался.
— Вот именно. Послал людей умирать, а потом заключил сделку с человеком, который их угробил. Говна кусок.
— Если худшим, что сделал в своей жизни Хэнд, будут восемь человек, отправленных на смерть, — сказал я жестче, чем намеревался, — то он окажется намного чище меня. Как и любого другого офицера из тех, с кем мне довелось встречаться в последнее время.
— Видишь. Ты его защищаешь. Используешь ненависть к себе, чтобы снять его с крючка и не затрудняться моральным осуждением.
Пристально посмотрев на археолога, я осушил стопку и отставил ее в сторону с преувеличенной осторожностью.
— Я с пониманием отношусь к тому, — произнес я ровным голосом, — что тебе недавно пришлось через многое пройти, Вардани. Это тебя слегка извиняет. Но тебя никто не назначал в эксперты по тому, что у меня в голове, и я бы предпочел, чтобы ты засунула свою любительскую психохирургию себе в жопу. Лады?
Губы Вардани сжались в тонкую линию:
— Факт остается ф…
— Ребят, — взяв бутылку рома, Шнайдер потянулся ко мне через сидящую между нами Вардани и наполнил мой стакан. — Ребят, мы же собирались отметить успех. Если у вас боевое настроение, езжайте на север, там это ценится. А здесь и сейчас я хочу отпраздновать то, что мне больше никогда воевать не придется, и нечего портить малину. Таня, давай-ка…
Он попытался подлить ей рому, но она оттолкнула бутылку ребром ладони и посмотрела на него с таким презрением, что я содрогнулся.
— Это все, что для тебя важно, Ян, да? — сказала она негромко. — Свинтить подальше с наваром покрупнее. Быстрый, легкий, короткий путь наверх. Пролеживать бока у бассейна. Что с тобой случилось, Ян? У тебя, конечно, всегда душа была мелковата, но…
Она беспомощно махнула рукой.
— Спасибо, Таня, — Шнайдер залпом опорожнил стопку, а когда опустил, на его лице появилась злая усмешка. — Ты права, я вел себя как последний эгоист. Надо было подольше повоевать у Кемпа. В конце концов, что такого страшного могло случиться?
— Не будь ребенком.
— Нет, правда, у меня прям все в голове теперь прояснилось. Пошли, Такеси, скажем Хэнду, что передумали. Рванем все на фронт, это ж куда важнее, — он наставил палец на Вардани. — Ну а ты. Ты можешь валить обратно в лагерь, из которого мы тебя вытащили, и продолжать там благородно страдать.
— Вы меня вытащили из лагеря, потому что я вам была нужна, Ян, так что не надо ломать комедию.
Раскрытая ладонь Шнайдера уже была на полпути, прежде чем я осознал, что он собирается ударить Вардани. Моей усиленной нейрохимией реакции хватило, чтобы успеть перехватить его руку, но из-за того, что Таня сидела между нами, я при рывке сбил ее со стула плечом. Она вскрикнула. Ее стакан опрокинулся, содержимое расплескалось по стойке.
— Завязывай, — сказал я Шнайдеру спокойно.
Одной рукой я прижал его предплечье к стойке, вторую, сжатую в кулак, поднял для удара. Наши лица были так близко друг к другу, что я мог видеть выступившие на его глазах слезы.
— Ты вроде говорил, что больше не хочешь воевать.
— Угу.
Голос Шнайдера звучал глухо. Он прочистил горло:
— Угу, больше не хочу.
