Крукшенк сплюнула. Плевок был довольно-таки снайперским и прошел в точности в промежуток между релингом и палубой. — А, эти суки. Ну да, захаживали. Зимой двадцать восьмого. Шныряли туда-сюда по канатным дорогам — сначала пытались обращать деревни, а когда это не удалось, начали их жечь.
Депре покосился на меня.
Я не стал отмалчиваться:
— Хэнд — бывший карфурец.
— А так не скажешь, — она выдохнула дым. — Хотя, блин, а как тут скажешь-то? Они выглядят как обычные люди, до тех пор пока не начнут отправлять свои обряды. Знаете, при всем том дерьме, которое льют на Кемпа, — она запнулась и с рефлекторной осторожностью огляделась по сторонам; на Санкции IV привычка проверять, не маячит ли поблизости политофицер, укоренилась так же глубоко, как необходимость сверяться с дозиметром, — он, по крайней мере, с верующими не скорешился. Официально изгнал их из Индиго-сити, я читала об этом еще в Лаймоне, до блокады.
— Ой, боже ты мой, — сухо сказал Депре. — Просто для эго кемповского размера они слишком уж серьезная конкуренция.
— Я слышала, что в куэллизме то же самое. Что он против религий.
Я фыркнул.
— Э, — подсел к нашему кругу Шнайдер, — уж чего-чего, а это я тоже слышал. Как там Куэлл сказала? «Плюнь в морду богу-тирану, если этот гад попытается привлечь тебя к ответу»? Как-то типа так?
— Никакой Кемп не куэллист, — сказал Оле Хансен со своего места у релинга, о который он небрежно облокачивался, держа на отлете трубку.
Протянув трубку мне, он вопросительно заглянул мне в лицо:
— Правда же, Ковач?
— Однозначно не скажешь. Кое-какие идеи он оттуда заимствует, — переложив сигару в другую руку, я принял трубку и сделал затяжку.
Дым вкрадчиво обволок мои легкие, словно прохладная простыня. Воздействие было более тонким, чем у сигары, хотя, пожалуй, менее тонким, чем у «Герлен-20». Приход ширился в груди, словно разворачивающиеся ледяные крылья. Я закашлялся и ткнул сигарой в направлении Шнайдера:
— И эта твоя цитата — фуфло. Фигня, сфабрикованная неокуэллистами.
Это заявление вызвало миниатюрную бурю.
— Ой, да ладно тебе…
— Чего-чего?
— Это была ее речь на смертном одре, господи Самеди!
— Шнайдер, она не умирала.
— А вот
Вокруг меня заплескался смех. Я еще раз приложился к трубке, после чего протянул ее ассасину:
— Ну ладно, ладно, она не умирала,
— Ну, может, это была прощальная речь.
— А может, это была брехня собачья, — я поднялся, пошатываясь. — Хотите цитату, вот вам цитата.
— Давай!!!
— Поехали!!!
Они раздвинулись, чтобы дать мне побольше места.
Я прочистил горло:
— «Я не стану оправдываться», — сказала она. Это из «Военных дневников», а не какой-то фуфловой предсмертной речи. Она отступала от Миллспорта, после того как ей там надрали жопу их микробомбардировщики, и власти Харлана по всем радиоканалам горланили, что ей придется отвечать перед Богом за жертвы с обеих сторон. Она сказала: «Я не стану оправдываться, и уж тем более не стану оправдываться перед Богом. Как и все тираны, он не стоит той слюны, которую придется потратить на переговоры. Наша сделка гораздо проще — я не призываю его к ответу, и он оказывает мне такую же любезность». Вот ее точные слова.
Аплодисменты вспорхнули над палубой, словно вспугнутые птицы.
Когда они утихли, я обвел глазами сидящих, оценивая, насколько ироничными были выражения их лиц. Для Хансена, похоже, моя речь несла в себе какой-то смысл. Полузакрыв глаза, он задумчиво потягивал трубку. Полной его противоположностью был Шнайдер, который сопроводил аплодисменты протяжным свистом и привалился к Крукшенк с до боли очевидными сексуальными намерениями. Лаймонская горянка бросила на него взгляд и ухмыльнулась. Сидевший напротив них Люк Депре был непроницаем.
— А прочитай стихи, — сказал он негромко.
— Йе-е! — глумливо подхватил Шнайдер. — Давай стих про войну!
Неожиданно какая-то сила закоротила мое сознание, перенеся обратно на боковую палубу госпитального корабля. Окружившие меня Ломанако, Квок и Мунхарто — их раны, точно знаки отличия. Ни единого слова осуждения. Волчата на заклание. Ждущие, чтобы я подтвердил, что все в порядке вещей, и повел за собой, чтобы начать все сначала.
Где же были мои оправдания?
— Я не помню наизусть ее стихов, — солгал я и прошел на нос судна. Облокотившись на релинг, я наполнил легкие воздухом, — как если бы он и в самом деле был чистым. Зарево пожара, вызванного бомбардировкой, уже затухало на горизонте. Какое-то время я смотрел на него, фокусируя взгляд то на дальних отсветах огня, то на тлеющем кончике своей сигары.
— Я смотрю, куэллизм — штука глубокая, — Крукшенк оперлась о релинг рядом со мной. — Не шутка для тех, кто родом с планеты Х, а?
— Не в этом дело.
— Не в этом?
— Не-а. Она же отмороженная была, Куэлл. От ее рук, наверное, погибло больше народу, чем от целого протекторатского десантного корпуса в урожайный год.
— Впечатляет.
Я бросил на нее взгляд и не смог сдержать улыбки. Я покачал головой:
