«Я слушал его "Роман шулера" с удовольствием, не столько из-за изложенных фактов, сколько из-за совершенства, с которым была прочитана эта история. Это во-первых. А во-вторых? Во-вторых, Саша — великий актёр бесконечно редкого и ценного достоинства, говорит прямо, с непоколебимой уверенностью. Плохой актёр портит самые красивые тексты отсутствием естественности. Он стремится "задать тон", искажает слова бессмысленными акцентами, не держит ритм, дыхание, чёткость произношения. [...] Когда играет Саша, движения фраз настолько идеально связаны с движениями тела, что текст кажется придуманным в тот самый момент, когда он произносится. Стихи, исходя из его уст, обретают гибкость и непосредственность. [...] Моя третья причина в том, что великий актёр, если он и драматург, то становится самым совершенным из театральных людей, что подтверждают яркие примеры. Театр, искусство, сильно отличающееся от искусства писателя, ценится движением, неожиданностью, застывшей эмоцией, мыслью рождённой, но невысказанной, о которой догадываются одновременно все зрители. Однако, Саша — самый плодовитый изобретатель сюрпризов. Вот сто пьес, которые он нам дал, и источник всё не иссякает. Посмотрите, как в "Романе шулера" он без особых усилий реконструировал всю театральную методику на кинематографическую».
Саша, не без желания повторить успех отца и сына 1919 года, решает возобновить в театре «Мадлен» спектакль «Мой отец был прав». Для Саша это также способ подтвердить, что его театр не стареет, как писал Пьер Сиз (журналист Michel-Joseph Piot, псевдоним Pierre Scize): «Этот грандиозный фейерверк остался прежним!» Пьеса пользуется таким же успехом, как и при создании. Те, кто никогда её не видел, хотят открыть её для себя, а те, кто видел, хотят увидеть её снова!
В мае, в «Paris-Soir» Саша возвращается к теме кинематографа, о котором когда-то говорил только самое плохое. Обосновывая свой резкий разворот, он довольно подробно объясняет, что кино ему интересно тогда, когда он сам устанавливает в нём правила, тогда как кинематограф с «установленными правилами» не даёт ему абсолютно ничего! Да, он делает кино по своим пьесам, которые он смеет снимать так, как считает нужным, и успех, даже триумф, который приносят ему зрители, вызывают у него желание продолжать. Немудрено, лукаво объясняет он, что актёры, сыгравшие сто раз пьесу на театральной сцене, становятся лучшими исполнителями, чем те, что никогда не играли своих ролей до того, как включится камера... Не придерживаться общепринятых правил, плевать на технику, работать на инстинктах — вот его путь к успеху. Но, внимание! Это не школа, на основание которой он претендует, это лишь его личный способ ведения дел.
После последнего спектакля «Мой отец был прав» грузовики приезжают в театр за декорациями спектакля и перевозят их в студию «Эпине» (Épinay). Эта пьеса тоже станет фильмом!
Жорж Шампо (Georges Champeaux) встанет на сторону тех немногих критиков, которые начинают поддерживать кинематографическую работу этого Гитри, который идёт от успеха к успеху: «Некоторые, возможно, сочтут необходимым отметить, что в этой работе нет ровно ничего кинематографического. Но кто не видит, что эта критика несёт в себе ценнейшее одобрение? Нарушая самые основные кинематографические правила и систематически отказывая себе в предлагаемых кинопроизводством возможностях, Саша Гитри находит способ усовершенствоваться, и как — превзойти наших лучших кинорежиссёров! Несомненно, как говорит мсьё Бати (Jean-Baptiste-Marie-Gaston Baty, театральный деятель), Его Величество "Слово" остаётся более могущественным, нежели Государь "Образ". В чём наши кинематографисты не так сильны».
Кино забавляет его, как новая игрушка, но он не пренебрегает театром, тем более что его следующая пьеса будет ровно сотой! Какой сюжет выбрать? Он думает о том, что когда-то посоветовал ему Эдмон Ростан: написать пьесу о женитьбе генерала Камбронна (Cambronne) с англичанкой! Он заканчивает эту работу в стихах прежде чем отправится в отпуск в Биарриц, ещё раз в этом году. Но эти очаровательные дни в прелестном поместье мадам де Кастри не могут сгладить беспокойство, которое испытывает Жаклин. Фернанда Шуазель, принимающая участие в этой поездке, не ошибается: «Жаклин начинала понимать, что ей будет очень трудно, если вообще возможно, выносить ту тяжесть, которую она испытывала в её комнате, в коридорах, в этой галерее, в этом "кадиллаке". Она почти перестала говорить. Она замыкалась в себе, замерла внешне, пустилась в размышления, которые не предвещали ничего хорошего... Эти каникулы всегда приходились на время, когда все домашние были чрезвычайно раздражительны. Они старались избегать споров и стычек. Жаклин отдыхала в сосновом лесу, а мы с Саша начинали работать в менее напряжённом ритме».
