Да, в театре актёры работают на глазах у публики, тогда как в кино их работа давно закончена, и они занимаются чем-то другим. И зрители не дураки, им нет дела до того, что им показывают, они не принимают это близко к сердцу. Поэтому вы видите, что зрители говорящего кино не стесняются комментировать неудачные реплики актёров, кстати, зачастую остроумно и смешно. И, надо сказать, это потому, что диалоги в этих фильмах, скорее всего, не слишком литературны, и что темнота зала подтолкнёт самых ехидных зрителей на язвительные реплики, которые сначала рассмешат их соседей, а затем и весь зал!
Конечно, мне возразят, что говорящее кино добьётся ещё большего прогресса в ближайшие годы, что оно скоро станет цветным и, вероятно, объёмным, и что однажды у нас даже возникнет иллюзия, что мы в театре! Так что если говорящее кино к чему-то стремится, то только к тому, чтобы убить театр, и я не хочу участвовать в этой бойне».
Саша быстро изменит своё мнение, но на данный момент он всё ещё сопротивляется этой форме прогресса, которая, безусловно, немного пугает его. С этого времени он предрекает войну между театром и кино, и убеждает себя в том, что одно непременно убьёт другое... потому, что места для обоих нет. Через несколько лет Саша увидит, как сильно он ошибался: оставаясь королём театра, он стал одним из самых популярных режиссёров Франции, ещё больше увеличив свою популярность и престиж.
Однако время великих театральных творений, кажется, прошло. Саша скорее занят возобновлением своих успешных постановок в театре «Мадлен», нежели неуёмным писательством. Примечательный год, когда он упивался разнообразием занятий (благотворительные вечера, участие в радиопередачах, интервью со многими журналистами и т. д.), но творческий пыл как бы отдалился от него тогда. Дело в том, что, в отличие от тех, кто может творить только в боли страданий, он, Саша, может делать это, лишь когда счастлив! А счастье кажется ему столь хрупким, поскольку он ощущает, что что-то изменилось в Ивонн... Фернанда Шуазель проницательно отмечала: «Она выглядела усталой. Она проводила дни, занимаясь своим гардеробом, читала, звонила своим знакомым, снова читала и пела. Она редко выходила без Саша... чтобы не расстраивать его. Она знала, что ему это очень не нравится... И это её огорчало, потому что она не была удовлетворена щедрыми дарами Саша. Она сохранила очень простые вкусы. У неё были украшения, и она их надевала. У неё были меховые манто, она носила их, надо сказать, с шиком. Это всё. Она была не той женщиной, которая живёт только ради этого. Чтобы быть полностью счастливой, ей не хватало возможности проявить свой характер, который скрывал устремления молодой простушки. Она любила прогуляться по бульварам, поглазеть на витрины, заходить в большие магазины и покупать безделушки. Она рада была бы забыть, что она Ивонн Прентан а, кроме того, что ещё и мадам Саша Гитри».
Саша слишком проницателен, чтобы не понимать этого. Однако жизнь свою, даже самую интимную, он организовал по непреложным правилам. Фантазия, которой в его комедиях часто отводилось первостепенное место, в его жизни отсутствовала напрочь. Он живёт затворником в доме на авеню Елисея Затворника. Дни он проводит за работой, принимая кого-то, а по вечерам... он всё ещё работает, играя в театре. Вернувшись домой, он запирается в кабинете-галерее, пишет, читает, часами переставляет свои антикварные вещицы в витрине или думает о том, как лучше повесить новую картину.
Ивонн раздражена, ей страшно всё надоело. Она устала жить в этом непрекращающемся «спектакле», а нахождение в доме на Элизее Реклю для неё равносильно заключению в тюрьму. Ивонн подавлена! То, что её забавляло, что ей льстило, сегодня угнетает её и скоро окончательно выведет из себя. Эта особая атмосфера «гитрийских» дней вызывает у неё желание бежать, хотя эта атмосфера очаровывает окружение Саша, в первую очередь его секретаря: «У Саша, — писала "баронесса", — я не помню и дня без визитов. Мой журнал посещений был всегда полон, за исключением часов, которые патрон резервировал для предполагаемых поездок. Эти бесконечные приходы и уходы нисколько не мешали ему работать. Это даже возбуждало его, так как он играл во время приёма, рассказывал о своих последних идеях, обсуждал их, и не отказывал себе в том, чтобы в разгар приёма вызвать меня, чтобы продиктовать несколько строк "на будущее". Это была его работа. Чтобы придать жизни своим персонажам, он должен был видеть, как живут прототипы этих персонажей, и его аудитория всегда этому способствовала. Я не думаю, что в последние годы существовало более закрытое и в то же время более многочисленное общество, нежели на авеню Элизее Реклю».