За тот период времени, когда я работаю в профессии (это для человека много, для специальности, конечно, не очень), произошла колоссальная эволюция в развитии нашей специальности, прежде всего в области химиотерапии, лучевой терапии. Появились принципиально новые препараты, принципиально новые возможности лечения, совершенно новые технологии. Но есть тенденции, которые мне, честно говоря, внушают опасения. То, что касается химиотерапии, на одном из конгрессов ASCO (Ассоциации онкологов) в США в Чикаго я видел график, который показывает рост эффективности химиотерапевтического лечения онкологических больных, такая реалистично поднимающаяся вверх кривая. На протяжении 30 лет сделаны наблюдения. И сверху взлетающая вверх по темпам роста, в разы опережающая первую кривую, стоимость лечения. Таким образом, каждый эфемерный выигранный день или неделя жизни обходится в десятки, сотни раз дороже, чем это было раньше. Понятно, что человеческая жизнь бесценна, понятно, что каждый день имеет величайшую ценность для любого человека. Нам нужно понимать, что за все это платит общество, которое имеет вполне определенный и чаще всего весьма ограниченный ресурс для оказания этой помощи. Безусловно, эта погоня за все новыми и новыми модификациями препаратов, которые, с одной стороны, существенно изменили эффективность лечения, перешла, на мой взгляд, в сугубо коммерческий проект, когда идет выкачивание денег из больничной кассы, из клиники, из пациентов, а взамен дается продление жизни, эффективность, которая никак не соответствует вложенным средствам. В дальнейшем, я считаю, это выльется в еще большие социальные конфликты внутри стран не самых богатых, к каким можно отнести Россию, Украину, страны Восточной Европы, и стран золотого миллиарда. Еще более жесткие социальные конфликты внутри этих стран. Честно говоря, я этого боюсь, мне кажется, мы должны встать на путь разумности и целесообразности. Кстати, на западных конгрессах эти голоса разума звучат все более и более явно. Понятно, что коммерческие фирмы не очень хотят это слышать, но, я думаю, что мы к этому должны прийти. Безумная погоня за сверхдорогими и условно эффективными препаратами должна закончиться. Дай Бог, если это случится во время мощных социальных конфликтов между пациентами, между пациентами и врачами.
Следующая тревожная тенденция — это развитие лучевой терапии, моей специальности. С появлением ускорителей в конце 80-х — начале 90-х годов радиология, по сути, ушла в погоню за сверхмиллиметровой точностью попадания, за современными компьютерными программами, за претенциозностью лечения. На мой взгляд, это, конечно, очень важный раздел, который должен развиваться, но он не основной. Главный успех любого метода лечения в онкологии — это чувствительность опухоли ткани к данному разделу лечению. Это касается как химиотерапии, так и лучевой терапии прежде всего. Практически исчезли работы по радиомодификации, то есть по поиску препаратов, механизмов, которые усиливали бы биологическое действие излучения, резко сократилось или даже сошло до нуля количество радиобиологических работ, которые бы оценивали различные режимы фракционирования воздействия на опухоль. Фирмы, производящие лучевую технику, пошли по пути наименьшего сопротивления, создавая все более прецизионные машины, все более дорогие прецизионные препараты, иногда даже за пределом разумности. Вот это все, мне кажется, становится препонами в развитии нашей специальности. Ведь мы должны обеспечивать помощь большим массам людей при приемлемых для общества затратах. Едва ли будет смысл, если мы сможем из сотни лечить одного больного по неким супертехнологиям с суперточностью, когда как на остальных 99 не будет хватать ресурсов. И эти голоса стали раздаваться на медицинских конференциях как в России, так и за рубежом. Я надеюсь дожить и поучаствовать в ренессансе радиобиологии в лучевой терапии, в поиске новых радиомодификаторов и в открытии новых, рациональных перспектив развития нашей профессии.
Первые ускорители на Урале. В.П. Соловьев
