Мы ехали ко мне домой за документами. Человек, который арестовал меня, был явно доволен собой, что застал меня врасплох, на что я ответил ему: «Если бы знал точный день и время, когда он придёт арестовать меня, то я бы спокойно открыл дверь своей квартиры и позволил ему свободно сделать это, не думая больше бежать», – мне кажется, это немного удивило его.
Я попросил снять наручники, чтобы не напугать сестру, которая была дома, на что он ответил:
– Если побежишь, я буду стрелять.
Улыбнувшись, я ответил, что мне это уже не нужно. Мы спокойно вошли в квартиру, взяли мои документы, я попросил сестру предупредить родителей и отца Сергия о том, что задержан. Когда батюшка узнал об этом, он ехал к сыну в Сергиев Пассад, провожать его в армию, и вслух сказал:
– Сын год прослужит, и Рома через год вернётся домой.
Так как мне полагалась экстрадиция, как гражданину другой страны, то меня повезли к прокурору, который отвечал за это. Помню, как он, листая моё дело, удивлённо произнёс:
– Пономарь Храма Сергия Радонежского?! Как это возможно?!
Я услышал, что у полиции была достаточно полная информация обо мне, вплоть до личных отношений с отцом Сергием и его «укрывательством» меня от закона, как было написано в деле. Проведя ночь в 9-м отделении, утром меня повезли в тюрьму. Помню, как я стоял в тёмном подвале, перед лестницей, в наручниках и ждал «воронок». Прошло всего секунд 15 прежде, чем дверь наверху открылась, и я успел подумать, что начинается новая полоса в моей жизни. Я должен пройти её уже не сам, но с Богом.
Глава 17
Переступив порог старооскольского централа, я попал сначала на «бокса». Это место, куда сажали всех, кто приезжал в тюрьму, кто впервые, кто с суда, а кто просто по какой-нибудь ерунде попадался и заезжал на несколько месяцев переждать зиму, будучи уверенным в том, что будет в тепле и голодным не останется. В любом случае, все ожидали там своего распределения по камерам. «Ничего себе караси», – услышал я от одного из охранников. На мне были дорогие, кожаные туфли с металлом на носках, которые я купил ещё до розыска… Оторвав от них ступинаторы и весь метал, обыскав, меня повели в камеру с ещё несколькими ребятами. Мы поднимались вверх по этажам и, проходя длинные коридоры, остановились у одной из камер. Замок щёлкнул, «тормоза» (дверь) открылись. Камера была на четверых, в ней находился один молодой парень.
– Наконец, людей увидел, неделю уже сам сижу, – произнёс он.
Это был парнишка лет 18, очень худенький, невысокого роста с довольно длинными, заросшими волосами на голове. Мы все перезнокомились и начали осваиваться на новом месте.
Тюрьма Старого Оскола жила ночью, а днём отдыхала. С 22:00 «хаты» налаживали дорогу между собой, которую плели из пакетов и связывали в длинных «коней». В зависимости от того, куда дул ветер на тоненькой «контрольке», растянутой из обычного целофаного пакета на металлической кружке, в которой кипела вода, выкидывали «парашют» – обычный тонкий пакет, а с соседней «хаты» высовывали длинную, заранее сделанную «удочку» из листов бумаги или журналов, ловя запущенный парашют, пускаемый по ветру. Когда он был пойман, к нему подвязывали «коня» и протягивали между двух соседних камер. Так налаживали «дорогу» все камеры-соседи. Всю ночь «дорога» двигалась. Проходили: чай, сигареты, «малявы» и целые передачки из «хаты» в «хату». В 6:00 дороги расходились. Я довольно быстро освоился в стенах тюрьмы. Находясь на карантине, нас несколько раз переводили в другие камеры, а после его окончания, меня перевели в большую хату, где я находился уже длительное время. Тюрьма была очень старая, времён Екатерины II, вся серая и весьма сырая – тюрьма, одним словом.
Спустя несколько недель, мой папа передал мне большую Библию, которую я, как раз за несколько недель до ареста, купил в нашем Храме. Я был очень рад этому, так как томился от того, что не могу изучать Слово Божие. Я начал часто читать Священное Писание и молиться. Узнав о том, что в тюрьме есть молельная комната, я, по возможности, начал ходить туда. Там я и нашёл молитвослов и другие книги Св. Отцов. У меня было своё молитвенное правило, которое я выполнял каждый день, обычно в тот период времени, когда тюрьма ложилась отдыхать – после 6:00. «В тюрьме Бог близко», – говорил Отец Иоанн Крестьянкин, просидевший в советских лагерях за веру в Бога очень много лет. Он писал, что, глядя через лагерное окно, видел, как ангелы поют в небе. Конечно, видеть Ангелов мне Бог не попустил, но я видел невероятной красоты восходы солнца, которых не наблюдал даже на свободе. Через клеточку в оконной решётке, солнце медленно подкрадывалось из-за длинных высоток Старого Оскола и, поднявшись к самому пику здания, выстреливало солнечными лучами в небо, осыпая его своим золотистым светом – это было очень красиво. И, безусловно, ощущение Божьего присутствия там ближе, чем на свободе, ведь арестант постоянно находится в лишениях и самоограничениях, плоть постоянно смиряется.
