И теперь она, Талли Мейкер, замужем за Робином, а не в Калифорнии с Джереми, у нее шестимесячный сын, она снова живет со своей матерью, а сейчас сидит, слегка раскачиваясь на подоконнике, гладит пальцами рубцы на своих запястьях и вспоминает, как первый раз пыталась вскрыть вены десять лет тому назад. 1973 год. Вичита. Так и не зажившие шрамы пульсировали под ее рукой. Вичита.
Девять лет назад двенадцатилетняя, худая, как жердь, Талли испытала первые приступы тошноты. Ее тошнило; и она не могла есть. Бекон больше не казался ей аппетитным. Ни бекон, ни спагетти под соусом.
Каждый день смотрела она на себя в зеркало, наблюдая как все больше бледнеет и вытягивается ее лицо, но зеркало не могло сказать ей, почему ей больше не хочется бекона. Ни бекона, ни сандвичей с сардинами.
Проходили недели, а Талли как всегда оставалась тихой и молчаливой девочкой. Ее продолжало тошнить и, кроме того, она не могла спать на животе. Это причиняло боль. Талли стала засыпать за партой, но недель через пять ее тошнота прошла. Это очень обрадовало Талли, как радовало то, что никто в доме не заметил, не обратил внимания на ее утренние недомогания.
Лето незаметно перешло в сентябрь, и Талли наконец рассказала матери о мучающих ее болях в животе. Хедда велела дочери перестать есть картофельные чипсы и что-то там еще, не пить по утрам апельсиновый сок и делать некоторые специальные упражнения, предполагая, что боль в животе из-за газов. Через несколько недель мать дала Талли свои таблетки от изжоги, что вызвало в животе девочки целую бурю. Талли старалась не смотреть на себя в зеркало, и самочувствие ее не улучшалось.
Это сделала миссис Мандолини. Это она в конце концов отвела Томи к своему личному врачу. Это она поддерживала девочку, когда они выходили из кабинета.
— Что ты сделала, Талли? — прошептала она уже в машине. — Что ты сделала с собой? Как такое могло случиться?
Талли даже не поняла, что имела в виду Линн Мандолини. Она не чувствовала себя ни в чем виноватой, как не чувствовала большую часть своей жизни. За исключением… Но к чему это? Кого это, к черту, может заботить? И что с этим теперь делать?
Плачущая Линн доставила Талли домой и она же все рассказала Хедде.
— Беременна? Беременна в двенадцать лет! — краснея, воскликнула Хедда.
Она ринулась к Талли, которая все еще топталась за спиной Линн. Тогда Талли впервые услышала, как мать назвала ее шлюхой, еще не зная, что значит это слово.
Линн попыталась вмешаться, но ей указали на дверь, и она, не протестуя, удалилась.
— Беременна? Беременна в двенадцать? Беременна?! — вопила мать. — Как ты можешь быть беременна? Ты никогда не оставалась без моего присмотра!
