- Поверьте, я делаю это не ради личной славы или какой-то выгоды, продолжал он. - Мне хочется, чтобы о нем остался хоть какой-нибудь след, чтобы это имя не умерло. Теперь я собираю материал об одной девушке - Зине Клементьевой. Не слышали о такой? Она служила на Ленинградском фронте механиком-водителем танка и погибла в бою. Я видел ее несколько раз, и меня удивляло, как девушка может выдержать такие испытания. Я нашел ее друзей, родителей, теперь разыскиваю однополчан. Тоже собирается богатый материал. Кто же напишет о погибших, как не мы, участники войны? Их дела должны остаться для истории, и потому я не жалею своего времени.
Я проникался к нему все большей и большей симпатией. С какой неподдельной искренностью он говорил о своих товарищах и о фронтовой дружбе. Я хорошо его понимал.
Да, мы участники минувшей войны, в долгу перед мертвыми и живыми.
Сколько боевых историй протекало у нас на глазах, свидетелями каких подвигов были мы не раз, и все это осталось у нас в памяти! А об этом должны узнать люди - наши современники и те, кто будет жить после нас.
Что-то отвлекло меня тогда, я заторопился, он почувствовал это, поднялся и исчез за дверями, раскланявшись издали. Потом еще несколько раз приходил ко мне - сухонький, небойкий, интеллигентный человек, солдат, с характером твердым и мужественным. Когда дело шло о войне, о правде - он преображался. Десятки имен, фамилий мелькали в разговоре. События, мне, казалось, известные, приобретали неожиданно другую окраску - от детали, короткого эпизода, разговора с кем-то из очевидцев - документальности он придавал огромное значение. Десятки имен, фамилий - кроме своей! Этот странный человек не успел даже представиться. Да во время наших с ним бесед это как будто бы даже и не было нужно: он был воин, человек мне близкий, знакомый, родной. Он был мой единомышленник, хотя в последнюю нашу встречу и мне досталось на орехи - в моей документальной повести, публиковавшейся тогда, был непроверенный мною факт. Я слышал об одной фронтовой истории, беседовал даже и с очевидцами - правда, рассказывали они по-разному, но мне почему-то понравился один из вариантов рассказа, мне он показался более вероятным, да и человек, рассказавший этот эпизод, хорошо был мне знаком, и эпизод попал в книгу. И - оказался недостоверным. Десятки лет прошли после этой истории. Исчез, раскланявшись, по обыкновению, странный этот человек, чтобы больше уже никогда не появиться в моей жизни. Так я и не знаю дальнейшей его судьбы, но урок, преподанный им, я усвоил хорошо. Множество писем, десятки документов, бесконечные встречи с людьми - такова бывает цена одной-двух строчек в книге. Но я знаю, что строки эти - золотые. Это строки не моей книги, не моей биографии, это строки нашей общей биографии, строки ВОЙНЫ, строки жизни и смерти наших солдат. Смерти и бессмертия! И научил меня этому безымянный воин. И, может быть, это символично? Может быть, вообще жизнь более символична, чем мы думаем? Просто иной раз за суетой, за бегущим днем не успеваем мы прочитать эти символы. И снова, в который раз, всматриваюсь я в свои дневники, записи военных лет, читаю письма - и события, судьбы людские наплывают, набегают друг на друга, зацепляются невидимыми нитями, и требуется усилие воли, чтобы вырвать их из все тускнеющей памяти войны.
* * *
Казалось бы, ничем не примечательна эта случайная встреча в Союзе писателей. Однако она как-то по-особому отпечаталась в моем сознании, дала толчок тому, чтобы снова и снова вернуться к таллинским событиям более чем сорокалетней давности и вспомнить истории, которые долгое время оставались, как не открытые острова.
...Мне позвонили из Таллина, и я был обрадован, услышав знакомый голос моего давнего друга начальника музея дважды Краснознаменного Балтийского флота Владимира Ивановича Гринкевича (знатока военно-морской истории и энтузиаста своего дела, каких редко встретишь). Осведомившись приличия ради, как я живу, и, получив столь же короткий ответ, что живу в трудах праведных, он поспешил меня обрадовать:
- Есть для вас сюрприз. Срочно приезжайте!
- Что именно? - допытывался я.
- Вы, конечно, слышали о радиолокации, так вот, оказывается, она испытывалась в Таллине в сорок первом году!..
Я вынужден был признаться, что слышу об этом впервые.
- Не мудрено. Тогда все было засекречено, а сегодня у меня в сейфе лежит фронтовой дневник инженера Голева, он с локацией был в Таллине, в самые жаркие дни боев. Я уверен - это неизвестная страница в истории советской радиолокации, о ней должны узнать люди. Приезжайте скорее!
Звонок Гринкевича пришелся кстати. Как раз в эту пору я собирался в Прибалтику. Стало быть, остались считанные дни до встречи.
- Тем лучше! - сказал Владимир Иванович. - Жду!