Но Фавиньяна этого, кажется, не заметила. Таонга прошла мимо овощной лавки с вывеской на итальянском, мимо крошечной кофейни – все три колченогих столика на улице были заняты мужчинами, в жилистых руках которых почти полностью утонули миниатюрные чашечки для эспрессо. У Таонги возникло странное чувство, что она перенеслась в прошлое на тридцать лет, в тот мир, крах которого она видела своими глазами. Так ли уж плох он был, если разобраться? У неё там не было (и вряд ли бы появился) пансиона, но зато она свободно пила вино и граппу, щеголяла в мини-юбке, и…
Улица, по которой она шла, стала шире, и Таонга увидела деревянную веранду и полустёршуюся вывеску на итальянском. Pasticceria FC, гласила она она. За ресторанчиком был переулок, и здесь, если тот мужчина не соврал, ей надо было повернуть налево, но Таонга вдруг почувствовала острое желание присесть в теньке. И перевести дух – она запыхалась, ткань на спине противно липла к коже – и просто посмотреть, как же живёт этот городишко. Здесь всё как в её детстве, только мельче…
На веранде было душновато, но, по крайней мере, навес защищал от солнца. Пара старичков в широких тканых штанах и объёмных пиджаках сидели за столиком, обнимая стаканы с чем-то, подозрительно напоминавшим запрещённое пиво, за другим столиком женщина средних лет, орудуя ножом, разделывала жареную рыбу. Все трое, как по команде, повернулись к Таонге, стоило старым половицам скрипнуть у неё под ногой. Они не сказали ничего, но их взгляды… в общем, на желанного гостя так определенно не смотрят. И Таонга вдруг осознала, что, пропетляв по городку, она не встретила ни одного африканца, ни даже магрибца. Ей стало неуютно.
– Ciau! – она пробовала поздороваться уверенно, но голос дал петуха.
Женщина только приподняла брови и вернулась к рыбе, один из стариков нахмурился, второй бросил в ответ:
– Сiau!
После чего двое вернулось к своему неспешному разговору.
Дверь скрипнула, и на пороге появился мужчина, тоже средних лет, казавшийся крепким и здоровым несмотря на небольшой животик и залысины. При взгляде на неё он зримо помрачнел. Пройдя несколько шагов по веранде, бросил что-то вполголоса одному из старичков, потом повернулся к Таонге:
– Миса иль-хир, – проговорил, тщательно выговаривая арабское приветствие, и Таонга улыбнулась. Сейчас она удивит местных повторно.
–
Первый день в Фавиньяне сложился удачно. Час спустя, когда Таонга опять вышла на дорогу, ведущую к домику Стефано, она довольно ухмылялась. Жарко и душно, и предстояла утомительная дорога под прямым солнцем, и всё так же ныла рана на ступне, но настроения ей это не портило. Кто бы мог подумать, что она доплывёт до этого островка, который не раз видела из порта и которым никогда не интересовалась, и станет сенсацией в его сонной жизни. Чернокожая в нигерийском платье, которая болтает, балагурит и смеётся на чистом сичилиано, как самая заправская островитянка – как оказалось, местные таких обычно не видят. Но когда видят, очень к ним радушны.
И, довольная, женщина потрогала сумочку на поясе, где она осторожно завернула в платок наладонник. Старый, конечно, но, как её клятвенно заверили, должен работать.
Глава третья
Чёрт, хорошо наконец оказаться дома. Ну, не то чтобы прямо совсем дома, его настоящий дом в Марсале, но та холостяцкая берлога ничем не лучше знакомого домика на Фавиньяне. Вот только людно здесь сейчас…
Стефано осторожно повернулся на креслице. Повреждённые ребра уже не ныли от каждого неосторожного движения, но сжимавшие грудь тугие бинты очень стесняли. Ещё и отёкшее колено в бандаже, и висящая в лангетке рука… да, старик, ты сейчас не в лучшей форме.
Здоровой рукой он неловко тыкал по клавишам лежавшего перед ним на столике наладонника, и, морщась, вглядывался в бежавшую поперёк экрана вязь. Проклятые каракули, глаза закровоточат, пока разберёшь…
Дверь скрипнула, и он поднял глаза, ожидая, что это вернулся Салах. Мавританец разделил с ним комнату и был весь вчерашний день молчалив и угрюм, а сегодня с утра сказал, что немного пройдётся по берегу.
«Что-то ты быстро», – хотел было сказать он, но осёкся, увидев, что это вовсе не Салах. В дверях, смущённо теребя край своего алжирского покроя платья, стояла Джайда.
Удивительно, но её имя запомнилось сразу. Стефано редко засматривался на африканок в зрелые годы. Нет, в юности, когда захаживал в комнатушку Таонги, он совсем даже не имел ничего против них. Но последние годы эти женщины с другого континента напоминали ему о том, где он и кто он, и что случилось с прежним миром.
