— У меня еще одна маленькая просьба. Так бы хотелось убрать ее до свадьбы.
Вот стервозина, подумала я. Ну сколько можно! И чуть было не сказала, что я не удаляю бородавки, но ведь она как пить дать возразила бы, что Мамочка этим занимается.
— Ты принесла фасолинку?
— А как же! — с гордостью воскликнула девушка и вытащила из кармана стручок обыкновенной фасоли.
Я внутренне задрожала, но виду не подала.
— Поднеси палец к свету.
Она согнула палец, а я коснулась бородавки указательным пальцем и, не отрывая его, сосчитала до трех; потом взяла стручок фасоли и подержала указательный палец теперь уже на нем, считая до трех; затем вынесла фасолинку на улицу, похоронила ее и приказала ей погибнуть вместе с бородавкой. Эмили тоже вышла и очень скоро, не без моих стараний, оказалась за калиткой. Я обещала ей, что вышью оберег — магический пакетик с травами, который защищает малыша в утробе. По-моему, она обрадовалась, во всяком случае снова нервно затараторила, хотя меня уже занимали совсем другие мысли. Я думала о торте. Без посторонней помощи мне не обойтись. Вернувшись в дом, я первым делом посмотрела, что на каминной полке.
Эмили оставила двухшиллинговую монету. Вздохнув, я кинула ее в банку из-под чая.
Мне понравилось, как у Джудит звенел дверной звонок: первая нотка замерла, а пауза перед следующей тянулась целую вечность. За дверью работал пылесос, поэтому я позвонила еще раз. В конце концов Джудит открыла. При виде меня глаза у нее загорелись, и я обрадовалась. Входная дверь вела в гостиную, в которой работал телевизор.
Джудит взяла мое пальто. Она жила одна. Я поразилась, какая у нее чистота. Она угостила меня чаем с печеньем гарибальди. Оно так выглядит, как будто в него насовали дохлых мух, и мне всегда становится немножко дурно, когда рядом его кто-то ест.
— Мне надо закончить уборку, — сказала Джудит и, включив пылесос, принялась елозить по ковру, на котором, клянусь, не было ни одной соринки.
Но я не возражала. Я присела. Поскольку сами мы жили без телевизора, меня он буквально гипнотизировал. За шумом пылесоса я пыталась разобраться, что происходит. Показывали фильм про больницу. Больница выглядела так же безупречно, как жилище Джудит, в отличие от той, где лежала Мамочка.
В конце концов, несколько раз проплыв передо мной с исступленной сосредоточенностью, Джудит выключила пылесос. Свернула шланг и сказала:
— Уильям считает, тебе не следовало отправлять ее в больницу.
— А что мне оставалось делать?
— Он думает, что ей оттуда уже не выйти.
— Откуда ему знать? — отрезала я.
Она убрала пылесос в шкаф и села рядом. Мы молча смотрели телевизор. Медсестра была влюблена в доктора. Стояла такая тишина, что слышно было, как мы моргаем. Потом я вдруг сказала — как будто между делом, — что нас собираются выселить из дома. Джудит резко повернулась ко мне. Я рассказала про задолженность по аренде.
— Что ж, — после паузы произнесла она. — Придется тебе жить, как мы. Работать. Всем одиноким женщинам непросто в этом мире.
Тут она с треском разломила гарибальди и с такой решительностью обмакнула располовиненное печенье, начиненное дохлыми мухами, в чай, что расплескала его. А я тогда подумала: м-да, Джудит, руки так и чешутся надавать тебе по щекам (когда-нибудь ты точно схлопочешь).
— Но я и так работаю. Я много всего делаю. Стираю, шью, пеку.
— Ты скоро обнаружишь, что этого недостаточно, — произнесла Джудит. — А пока надо придумать, как тебе помочь.
Я поплотнее сжала губы и снова уткнулась в экран. Мне совершенно не хотелось, чтобы Джудит меня опекала.
— К тому же, — сообщила я, — мне заказали свадебный торт. С этого тоже немножко заработается, не бог весть сколько, конечно: они бедные люди.
— Еще бы, — вставила Джудит, — были б не бедные, пошли бы в кондитерскую.
— Не знаю, удастся ли к этому времени вылечить Мамочку…
— Торт свадебный, говоришь? — прервала меня Джудит. — Ты вообще соображаешь, что делаешь?
— Придется справиться самой. Все-таки деньги какие-никакие. Просто хочется, чтобы он получился такой же, как у Мамочки.
— Похвально. Но стоит ли экспериментировать на чужом свадебном торте? Это же немыслимая ответственность! Хотя ты, наверное, много раз видела, как она его печет.
— Да, видела, — проронила я. — Но тут вся соль не в том, что видишь. А в том, что нашептываешь.
Все просто. Слишком просто. Джудит молчала. Потом она сказала:
— Как жаль, что ничего не записано. Умрет человек, и все, кранты. Надо бы записать, а?
Не знаю почему, но я вдруг услышала, как невольно проговариваю Мамочкины слова: «Что не записано, того не отнять». Я рассказала ей о дядечке из Кембриджа, Беннете, как он приперся к нам, весь расфуфыренный.
— Да ты что?! — воскликнула Джудит. — И что же вы ему сказали?
— Послали куда подальше.
