Она бросилась к берегу, на ходу стягивая платье. Оказавшись совершенно нагой, русалка забежала в озеро возле Похвиста, обдав того брызгами и распугав рыбу. Похвист открыл было рот, но захлопнув его беззвучно, когда рассмотрел нарушительницу спокойствия — стройную, белокожую, длинными волосами окутанную. И даже чешуя, лентами тянущаяся вдоль позвоночника, по ногам и рукам русалки, её не портила, а наоборот, голубыми отблесками придавала коже Ульяны особое сияние.
Таков был бич водяницы. Чем дольше оставалась она без воды, тем проще становилось разглядеть в ней нечисть. Стеснялась Ульяна своей время от времени проступающей чешуи, хотя Лёля с Похвистом не раз убедить её пытались, что им дела нет до русалочьей особенности. Но перед заходом в деревню или путешествием по тракту оживлённому стремились они речку или озеро отыскать, чтобы вдоволь русалка наплескаться могла, а кожа её — водой напитаться, снова нежной, бархатной стать. И тогда ещё три дня ничто в Ульяне дух нечисти не выдавало.
— Нравится, что видишь? — Ульянка обернулась, позволяя длинным чёрным волосам окутать её, словно шёлковым покрывалом. — Со мной пойдёшь? — подмигнула она Похвисту.
— Да иди ж ты, ведьма! Клёв не порть!
Похвист вспыхнул, но отвернулся и нарочито упорно принялся разглядывать поплавок, колеблющийся на потревоженной Ульянкой озёрной глади. Русалка пожала плечами и медленно пошла на глубину. Войдя в воду по пояс, Ульяна остановилась и запрокинула голову. Лёле даже с берега видно было, как упивается Ульяна родной стихией, как разглаживаются морщинки тревоги на её красивом, молодом лице. Эти морщинки, небывалая задумчивость и отрешённость стали частыми спутниками обычно радостной и оживлённой русалки с того момента, как покинула Лёля с друзьями негостеприимный дом Стрибога.
— Далеко не заплывай! — крикнул Похвист, когда Ульяна наконец нырнула и, точно быстрая выдра, вынырнула уже почти на середине озера.
— Странные они. То хорошо общаются, то грызутся, как собаки дикие, — пробурчала Лёля, закидывая в рот ягоду земляники из оставленного русалкой туеска.
— Мавка любит его. Сильно любит, тупоголового недотёпу. — Аука взлетел и опустился к Лёле на колени. Она почесала маленькую головку птички, и та закрыла глаза от наслаждения, точь-в-точь котёнок разомлевший.
— Разве это любовь? Любовь — когда семью заводишь, детей рожаешь. Когда под руку с мужем ходишь, а все склоняются пред вами, приветствуют. Любовь тихая, спокойная, как у моих матушки и батюшки. А эти двое, даже если и коснутся друг друга, так будто искры в стороны разлетаются. Страшно порой стоять между ними в такие моменты.
— Серьёзно ты? — Грач распахнул глаза, и Лёля поклясться была готова, что птица смотрела на неё, как на самую большую дурочку Яви. — Кому из нас восемь лет — мне или тебе?
— Ну а что не так? — удивилась Лёля. — Я тоже Похвиста люблю. И Ульяну. Но я же не ругаюсь с ними в день по три раза. А они постоянно задеть друг друга пытаются. Похвист Ульяну бедную как только не обзывал, а она лишь фыркает.
— Ой, ну какая же ты глупая!
Аука взлетел, клюнул Лёлю в макушку и приземлился среди её волос. Острые коготки неприятно заскребли по коже, но Лёля не стала сгонять птицу, к которой привязалась за последние дни. Несмотря на вредный характер, тот ребёнок, что жил внутри птичьего тельца, пришёлся всем троим по душе. Особенно ласкова с крошечной нечистью была Ульяна, правда русалка часто от Ауки в ответ лишь привычную кличку «мавка» слышала, но не обижалась.
— А Похвист любит её? — спросила Лёля.
— Вот этого не знаю. У него рожа что камень подзаборный. Сам себе на уме этот божок недалёкий. Но знаешь что? Если он мавку расстроит, я его глазюки-то ледяные повыклёвываю, — гордо заявил Аука.
Лёля рассмеялась, представив, как Похвист убегает от рассвирепевшего грача, нацелившегося на его глаз. Да нет, быть такого не может, чтобы Похвист Ульяну обидел. Любит, не любит — в сердце его не заглянешь, но что заботится он о беглой русалке — так это любой бы заметил. Хотя о беглой богине он заботился не меньше.
Грач закопошился среди волос Лёли, и она убрала с плеч мешающиеся косы. Безучастно поглаживая кончик красно-рыжей косы, Лёля смотрела на озеро, над водной гладью которого виднелась голова Ульяны, рассекающей ровную поверхность с отражающимся в ней небом. Лёля почему-то снова думала о Догоде. Она сама себе отчёт не отдавала, но всё чаще и чаще свободное время посвящала размышлениям о том, кого надеялась и одновременно боялась встретить. Лёля корила себя, ругала, ведь понимала, что сама нафантазировала образ того, кто другим совсем оказаться может, но и выбросить из головы мысли о юноше таинственном, который ради неё в Навь пошёл, она не могла. Ведь когда кто-то из-за тебя на поступок такой решается, жизнь свою не щадит… Ну а что, вдруг это она и есть, та самая…
— Ульяна!
