«Ты молода ещё, да и в Прави всю жизнь прожила, явьских богов тебе не понять, — ответил он, запахиваясь в кафтан, будто прячась от холода. Лёля с изумлением отметила жест друга: на небе не было ни облачка, солнце припекало, даже ветры холодные стихли, прислушиваясь к словам их хозяина. — Мы, те, кто к людям ближе, не так уж от них и отличаемся. Знакомы нам страсти людские, людские желания. Ты… не знаю, уразумеешь ли, что я сказать хочу… У Варьяла, наверное, в каждой деревне по отпрыску от девушек человечьих…»
Похвист замолчал. Лёля тоже молчала. Она чувствовала, как тяжело даётся Похвисту каждое слово. Но чувствовала также, он хочет высказать, что у него на душе. Внезапно и Лёле холодно стало. Холодно и одиноко. Она обняла Похвиста за руку и прижалась к нему, а он погладил её ладонь своей тёплой ладонью.
«Мне было легко соблазнам противиться. Такая у меня натура, так проще северными ветрами строптивыми, мощными управлять. Когда тоски нет, нет жалости к людям, нет любви. Но когда я её увидел, когда услышал, как она, тонкая, маленькая, о свободе рассуждает, как рассказывает, что муж ей не люб… Я представил, как бьётся она под телом чужим, к постели нелюбимого прижатая… Не стерпел я тогда, вмешался в судьбу её. Вот боги высшие мне за это и отомстили…»
«Как?» — едва слышно прошептала Лёля, припав щекой к плечу Похвиста.
«Наказали любовью к той, кто умирает с каждым днём. Лёля, — Похвист утёр слёзы в уголках глаз, но они набежали снова. — Я могу спасать её тысячи раз, могу тысячи раз дарить ей свою ласку, могу сбежать из дома Стрибога и построить для нас с ней собственный, но я не могу сделать ничего, чтобы однажды она меня не покинула. Как жить потом бессмертному богу? Как не умирать от боли с каждым восходом солнца? Может, и прав отец твой — лучше не помнить ничего, чем помнить всю жизнь бесконечную. Всего пару седмиц, как стала она той, кому я впервые сердце своё хладное отдал, а я уже думаю, сколько дней вместе Род нам подарит. Мне страшно, боюсь я чувств своих… Боюсь той боли, что за ними прячется. Пусть лучше так, пусть думает, что высокомерному богу любовь неведома, чем знает, что испугался я любви своей…»
«Похвист… Не ведаю я, как горю твоему помочь…» — но Похвист её будто бы не слушал, когда продолжил рассказ.
«Я ведь такой трус, что даже за тобой с Догодой в Навь не пошёл. Остался. Смерти испугался, чудищ, что встретиться мне там могут, ран, которые мне причинят. С дедом остался, прикрылся запретом Сварогу помогать. Не мне с ней быть, другого она заслуживает. Пусть так и будет. Сколько смогу, столько рядом с ней пройду. А когда пути наши разойдутся, знать буду, что счастлива она с кем-то, её достойным. Может, приглядывать за ней украдкой стану, чтобы обидеть никто её не посмел, вспоминать ночи, когда только моей она была. Ты поклянись, сестрица, что ничего ей не скажешь».
И Лёля поклялась.
С тех пор она часто смотрела на Ульяну и Похвиста и думала о том, как любящие друг друга люди могут быть близко и так далеко одновременно. Не к такому в Прави спокойной и размеренной она привыкла. Но не могла она не думать и о том, отчего всё-таки Догода готов был жизнью ради неё рискнуть. И отчего она из дома родного бежала. Раньше всё ей простым и ясным казалось — найти бога ветра южного, сказать, как сожалеет она о том, что Сварог в гневе своём сотворил. А теперь, когда узнала она, что Догода после изгнания помнить о ней не переставал, в Навь бросился… Жарко отчего-то становилось, кровь к щекам приливала. А сердце билось так, что ещё чуть-чуть — и за трепет лани его стук принять можно будет.
— Нашёл!
Ещё в воздухе Похвист через голову обернулся и на траву приземлился в человеческом обличье. Он возбуждённо дышал и довольно улыбался. Лёля с Ульяной кинулись ему навстречу.
— Долго ли ещё? В ту ли сторону идём? Птицу Сирин видел? — наперебой засыпали они его вопросами.
Похвист провёл рукой по волосам, откидывая их со лба. Счастливый, он посмотрел на них, потянулся, как если бы хотел обнять стоящую рядом Ульянку за талию, но в последний момент отдёрнул руку. Вместо этого в его объятиях оказалась одна только Лёля.
— К завтрашнему полудню доберёмся, — радостно ответил он. — Не соврал Маряна, пострел! Белый яблоневый сад. Конец лета, а сад в цветах! Вот диво!
— А Сирин? Что с ней? — Ульяна от нетерпения сжимала кулачки. Аука на её плече потерял равновесие, полетел вниз, но успел расправить крылья у самой земли.
— Потише ты, мавка! — прокаркал грач, возвращаясь на место. Он потёрся головкой об ухо Ульяны и уставился на Похвиста. — Ну так чё, Божедурье, была там птица-то?
— А я почём знаю? — Похвист развёл руками. — Я так далеко не залетал, к вам поспешил новостями поделиться. Найдём мы его скоро, Лёля, отыщем брата моего потерянного.
Похвист подхватил Лёлю и закружил в воздухе. Она смеялась, всё ещё не в силах поверить, что конец их путешествия близок. Догода, её Догода скоро получит свободу и уйдёт с ними в Явь. Вот тогда начнётся настоящая жизнь! Быть может, они все вместе и до Прави поднимутся!
