У каменной гряды, прикрывающей их спины, Догода бережно усадил Лёлю, послушную, как детская игрушка. Она ничего не могла поделать со своим измождённым телом. Глаза слипались, словно ресницы её мёдом обмазали. Сквозь щёлки глаз, постепенно становящихся всё уже, она видела сидящего напротив Похвиста. Он и сейчас на гору смотрел, где его любимая томилась. Тёплый бок Догоды грел Лёлю, его крепкие руки обнимали её, и она ощутила влагу на своих уже сомкнутых ресницах. Как там сейчас Ульяна? Знает ли, что они идут за ней? Сможет ли хоть на миг забыться сном без объятий бога ветра, который подарил бессмертное сердце своё простой русалке? В том, что Похвист не уснёт этой ночью, Лёля не сомневалась.
Тоскливое утро принесло мало перемен в их тягостное настроение. Теперь всё держалось только на Догоде, и Лёля помогала ему как могла несмотря на то, что её собственные руки опускались от бессилия. Похвист выглядел таким же потерянным, как прошлым вечером. Он много молчал и больше думал, но Лёле казалось, друг её своим молчанием и апатией бережёт силы, что потребуются ему для спасения любимой.
— Похвист ведь не откажется, за ней пойдёт? — тихонько спросила она Догоду, собирая с ветки тонкие бурые иголки, заваренный настой которых бодрил тело и освежал разум, как явьские душистые травы.
— Конечно, пойдёт, — Догода уверенно кивнул и с тревогой посмотрел на брата, сидящего у костра, будто каменное изваяние. — Лёля, мне тяжело это говорить, особенно тебе… Но, кажется, мы с ним в Явь уже не вернёмся.
— Даже думать об этом не смей! — Лёля поняла, что её возражение прозвучало слишком уж слабо. А как возразить, если она сама ни единого выхода не видела, при котором всё на круги своя вернулось бы.
— Был бы здесь Чернобог, у нас хоть какой-то шанс остался, а так… — Догода обречённо развёл руками. — Знаешь, а я бы ушёл…
— И я бы тебя не осудила, Ульяна тебе никто. Тебе не понять ни Похвиста, ни меня. Аука, может быть, поняла бы, почему мы остались… Но я не злюсь на тебя, совсем нет. Мне просто… страшно очень…
Собранные иголки просыпались сквозь пальцы, покрывая серый песок бурыми узорами. Да и не жаль, всё равно она собирала их больше для того, чтобы отвлечься, не думать, в какой безвыходной ситуации они оказались. Лёля подняла глаза на черно-коричневый ствол дерева. А в сказках всё совсем не так… Нянюшка рассказывала, что всегда есть кто-то смелый, кто-то сильный, кто-то, кто один против всей рати чужой выступить может. Возможно, Похвист и Догода были теми богатырями, что в сказках девиц из беды выручали, но она, скорее, сама на смерть пошла бы, чем их в бой отправила. Потерять их даже ценой победы — ничего ужаснее и придумать нельзя, не надобно ей такой сказки.
Догода подошёл сзади и обнял её. Лёле не нужно было дар свой использовать, чтобы понять, не ей одной страшно и беспокойно. И что самое удивительное, никто из них не тревожился за собственные жизни.
— Может быть, мы сами себе врага лютого нафантазировали, — заговорил Догода после того, как несколько минут они молчали. Лёля потёрлась щекой о плечо Догоды и прислонилась спиной к его груди, желая продлить это чувство тепла и взаимной поддержки. — Что нам с Похвистом какой-то Водяной? Пусть даже смог он сюда с войском пробраться. Они же твари водные, совладаю с ними огнём своим.
— А аспиды?
— Аспиды меня больше всего волнуют. И силы мои с ними наравне, и отчего вдруг создания Нави на помощь явьской нечисти пришли? И что за всадники аспидами теми управляют? Жалею я, что из внуков Стрибожьих здесь только я и Похвист. Кабы мог клич я кинуть, кабы собрались все семьдесят и семь ветров…
— Не пришли бы они, — покачала головой Лёля. — Не ради русалки. Ты и сам за брата переживаешь, а до Ульяны тебе дела нет.
— Зря ты думаешь, что только Похвист мне покоя не даёт. — Догода развернул Лёлю лицом к себе. — А как же ты? Кого из вас двоих мне выбрать, подскажи? За кем пойти? За ним в бой бессмысленный, чтобы голову там сложить, или за тобой, к жизни новой, но полной терзаний о том, что брата не спас?
— Ох, Догода… — Лёля прильнула к нему, прижалась лицом к рубахе. — Зачем мы выросли? Почему нельзя вечно детьми быть?
— И я хотел бы снова мальчишкой оказаться. Хотел бы ношу свою на плечи чужие переложить. Но, если бы ребёнком я был, смог бы так сделать?
Догода мягко взял её за подбородок, вынуждая запрокинуть голову, а затем коснулся губ Лёли своими губами мягко и нежно. И глупо было, и легкомысленно целоваться посреди такого горя, но мысли Лёлины яснее стали, как после настоя из иголок, что у ног её лежали. Пока могут целовать они друг друга — жизнь не кончается, а значит, бороться нужно, пусть даже шанс на выигрыш и невелик.
Наверное, и Догода почувствовал то же самое. Когда отстранился он, глаза его голубые огнём решимости пылали.
