Я сидел на табурете у стола, привалившись спиной к бревенчатой стене, а Эльфи уселся ко мне на колени, положив голову мне на плечо и обняв за шею рукой. Прислушавшись эмпатией к эмоциям омеги я… ну не знаю, как и сказать-то…
В общем, одна единственная эмоция Эльфи как огромная полноводная река, затопила собой всё. Места просто нет ни для чего другого и все остальные эмоции на поверхности этой огромной реки как ветки сорванных деревьев — плывут, иногда тонут. Веток этих немного и разглядеть их на поверхности реки непросто. А река — это любовь, обожание… И всё это мне…
С этим надо что-то делать. С этим надо что-то делать… Что?..
Я ведь его не люблю. Он мне симпатичен — это да. Но это — не любовь. А чувство Эльфи ко мне… оно слишком… Во всём слишком… Я буду тяготиться этим. И пусть он от меня ничего не требует — ему важно чтобы я просто был и всё. Вовсе не обязательно рядом с ним. Но… Я знаю об этом его чувстве ко мне… И этого достаточно, чтобы мне было…, наверное, тяжело. Этот влюблённый взгляд… сильные эмоции, направленные на меня… (как Оле и Янка!). И я, не соответствующий этим ожиданиям. Полностью.
Нет. Я его не брошу — он мой Личный Слуга и наш разрыв невозможен в принципе. Он родит и я сделаю всё для комфортной жизни и Эльфи и Веника и ещё неродившегося ребёнка. Но… не надо возводить меня на пьедестал и поклоняться. А Эльфи уже это сделал. И это тяжело… Тяжело потому, что боишься сделать больно тому, кто фактически молится на тебя. А он, тот, кто молится, беззащитен и перед тобой и перед той жизнью, что я увидел в этом мире.
Размышляя таким образом, я посмотрел, не поворачивая головы (крокодильи глаза рулят!) на Эльфи. Легко дотрòнулся пальцем до его носа, омега вскинул на меня огромные карие глаза и я поцеловал его в лоб. Выдохнул. Ну что же с тобой делать-то? Кто мне скажет?..
Запах. Восхитительный запах свежевыпеченного хлеба наполняет наш дом. Закрыл бы глаза, но не могу. Картинка не закрывается сама. Детские воспоминания…
— Эльфи, запомни этот момент, — шепчу я теснее прижавшемуся ко мне омеге.
Эльфи закрыл глаза, уткнулся мне в шею и водит тонкими наманикюренными пальчиками по моему лицу, перебирая сетку шрамов. Омега кивнул не отрываясь от меня.
— Почему-то люди устроены так, что запахи будят в них воспоминания, — продолжаю я, — И вот, когда-нибудь, когда меня уже не будет рядом, ты, почувствуешь запах свежеиспечённого хлеба и вспомнишь этот момент.
— Оме! Что вы такое говорите?! Почему вас не будет рядом? — вскинулся Эльфи.
— Тише… тише, — я приложил свой палец к его губам, — так будет. Я знаю…
— Нет…, - прошептал омега, снова уткнувшись в мою шею, — я не хочу…, - горячее дыхание обожгло кожу.
Первый мой хлеб получился. Ели все, кроме Веника. И никак не могли наесться. Живот Машки раздулся как барабан и, казалось, готов был лопнуть от малейшего прикосновения. Эльфи, сидевший за столом и евший горбушку как вкуснейшее пирожное (да, оме, я могу сравнить, заявил он), не мог насытиться. Да я и сам слопал хороший кусок, мягкого тёплого, с угольками в нижней корочке, белого хлеба.
А потом я вышел в город. Как всегда в каморке в кордегардии городской стражи. В коридоре мне попался начальник Отто фон Эстельфельд:
— Оме Шварцман сегодня казнь Герхарда Одноглазого. На площади.
— Надеюсь он будет долго подыхать, — ответил я и наш разговор на этом закончился.
С моим недобровольным помощником Хансом на рынке мы закупили всё необходимое. При этом мне на глаза попалась вазочка из тёмно-синего стекла и я не раздумывая взял её не торгуясь — мне нужны стёкла для очков. В скобяном ряду я присмотрел несколько гвоздей и тоже взял их.
Толпа народу, самого разного, валила на площадь. Кого здесь только не было: альфы всех возрастов и размеров: и высоченные альфы-искусники (я насчитал человек двадцать) и альфы небольшого роста из купцов, ремесленников, торговцев. Омеги — и молоденькие, симпатичные и пожилые. За Хансом увязался толстый Магдал, омега-торговец пирогами на рынке и время от времени дёргал его за полу, привлекая внимание. Мальчишки всех возрастов и всякого достатка торчали на крышах, гроздьями висели на деревьях, окружавших площадь.
— Везут, везут…, - зашумели в толпе.
Посреди площади на скорую руку был возведён помост. На нем прохаживался крепкий широкоплечий альфа в натянутом на лицо красном колпаке с прорезями для глаз. Стоял перетянутый железными полосами толстый чурбак, напоминающий колоду для рубки мяса на рынке. Длинный худой альфа с глазами снулой рыбы, перекладывал, протирал ветошью топоры и мечи, очевидно, приготовленные для казни. В деревянном ящике лежали железные инструменты. Мальчишка-альфа раздувал мех походного горна, искры летели и гасли на морозе.