На воды? Подумать надо. В Майнау точно нет. Здесь и вод-то нет никаких. Если только в Лирнессе. Если я туда доберусь… Нет, не так… Когда я туда доберусь. Вот так правильно будет.
Я выглянул в раскрытую на улицу дверь. Аделька стоял рядом с покрытыми ковром просторными расписными санями, восхищённо разглядывал лошадей и что-то выспрашивал у приосанившегося кучера в высокой меховой шапке, в синем, крытом сукном полушубке, подпоясанном широким красным кушаком.
Подхватив телекинезом кульки тепло укутанных детских тел, я плюхнулся в сани, умостил Сиджи и Юта справа от себя, с другой сторòны подоткнул себе под бок Адельку, укрыл всех нас медвежьей полостью и выдохнул:
— Гони!
Застоявшиеся кони рванули, Аделька тихо пискнул и, скрипя промороженным снегом, мы крупной рысью понеслись по заснеженным улицам Майнау.
Гнали к выезду за город, по дороге к горелому кабаку Оппо. Просто потому, что других дорог я не знал. Мелкие, вытаращив глаза и выставив покрасневшие на морозе носики, зарылись личиками в густой мех полости, а я, пользуясь случаем, изучал прижатого ко мне Адельку. Кто он? Ну так-то это было понятно ещё тогда, когда мы его подобрали на базаре. Обычный простой крестьянский мальчик. В силу возраста немного знающий и также немного умеющий. Аделька, учась и играя с Сиджи и Ютом, выспрашивал их обо мне и получил здоровенную порцию восторженных отзывов в духе:
«О, оме, он такой! Он господин! Он заботится о нас! А мы живём для него»
Здесь нужно вспомнить, что мне так и не удалось до конца победить программу Одноглазого. Я сковал чудовищ разума, но уничтожить их не получилось — слишком глубоко они прòникли в детский мозг. И вот мелкие стервецы-искусники систематически выдавали эту ересь Адельке.
Он всё это воспринял как должное — действительно, оме же заботится о нём, Адельке, кормит, одевает, лечит его. Он господин — Аделька поступил к нему на службу. Осталось только жить для господина. Но вот же Сиджи и Ют, живут же для господина, а чем он, Аделька хуже…
Всё это я увидел в головке юного омежки. Шумно выдохнул. Кучер обернулся к нам:
— Что, господин?
— Нет, нет, ничего поезжай, поезжай, любезный…
Вот, что с ними делать?
— Давайте, рассказывайте, как учитесь? — начал я извечный родительский разговор.
Сиджи и Ют наперебой рассказывали, что им удалось узнать из поучений приходящего учителя. Аделька молчал.
Наконец, мелкие искусники выдохлись и я боком толкнул Адельку:
— А ты что молчишь?
— Я оме… Я писать научился, — прошептал он едва слышно.
— А ещё?
— Я читаю хорошо. Учитель хвалит…
— А как со счётом?
Аделька замолчал, а Ют выскочил:
— А я, господин наш, лучше считаю. И Сиджи считает хорошо.
— Воспитанные мальчики-омеги, так себя не ведут, — укоризненно произнёс я, — Ты же видишь, что у него хуже получается. Помогите ему, и он вас нагонит.
Сиджи с Ютом важно покивали головами — ещё бы, господин дал поручение. Ответственное поручение. Теперь они от Адельки не отстанут.
Я погладил Адельку по голове и чуть прижал его к себе:
— У тебя всё получится. Ребята помогут тебе.
От нехитрой ласки у ребёнка (а кто он? ребёнок и есть) навернулись слёзы.
— Ну-ну. Не плачь. Всё хорошо будет. Правда-правда, — подкрепил я слова гипнотическим воздействием.
Выехали за город.
Примерно на половине пути до сгоревшего постоялого двора увидели здоровенного ворòна сидевшего на ветке низко наклонившейся над дорогой.
Ворòн сидел нахохлившись — морозно. Изредка поворачивался и чистил свой горбатый клюв о ветку. Снег, искрящимися иголочками, переливаясь в лучах низкой Эллы сыпался вниз с ветки.
— Стой, — скомандовал я кучеру.
Тот натянул поводья и лошади, храпя, остановились.
— Тут, ваша милость, волки бывают. Как бы до беды не дошло, — сказал он.
— Ничего, мы недолго, — успокоил я возчика.
— Ворòна видите? — спросил я мелких по-русски.
— Видим, — также на русском ответили оба сразу.
— Сейчас вам надо почувствовать его, а потом внушить ему желание. Например, слететь на дорогу. Сиджи, начинай ты первый. Только не отпускайте.
Сиджи поверх головы кучера уставился на ворòна, а я теснее прижал его к себе, помогая ему и делясь силой, также как мне помогал Ухоо в обследовании тайги.
Ворòн, склонив голову, внимательно, моргая сизой перепонкой века, смотрел на нас сверху вниз. Встопорщив перья, взъерошился, опять почистил клюв о ветку и вдруг, взмахнув широченными крыльями, слетел на дорогу.
— Сила Великая, — схватившись за шапку, отшатнулся кучер на облучке.
Сиджи устало привалился ко мне щекой. Хватит, маленький:
— Сиджи, самое главное, запомни то состояние в котором ты был, когда воздействовал на ворòна.
Я опять загнал ворòна на ветку. Успокоил встревоженную птицу, пересадил Юта к себе под бок, поменяв его с Сиджи (Аделька, во все глаза следил за нашими манипуляциями):
— Ют, теперь ты. Но не отпускай его.
Ют напрягся, запыхтел.
— Спокойнее, спокойнее, — уговаривал я омежку, прижимая его к себе.
— Вот, вот, видишь, — вёл я его, — вот он. Чувствуешь?
Ют кивнул.