В первый же день Аделькин журнал ученика (так назывался дневник) украсился колом по поведению, а меня, как опекуна и сюзерена, вызывали на следующий день к учителю чтения и письма, записку от которого в дрожащих ладошках подал мне виновник.
— Объяснитесь, Аделаид Венцлау, — поднял я голову на омежку, прочитав записку, написанную каллиграфическим почерком за подписью господина Гризелда Босвейла, учителя чистописания, немецкого языка и литературы — для большего воздействия я сразу перешёл на «вы», увеличивая, таким образом, расстояние между мной и омежкой.
— Он… оме, это… — Аделька шмыгнул носом, — мы… я… сидел, а Эрих начал рассказывать, как они с отцом рыбу ловили, а я тоже у моря жил, ну и сказал ему, что сёмга у нас там в море вот такая, — Аделька растопырил руки широко как только мог, — а там, Мили этот, ну, и заныл он, что ему слушать мешают, а Эрих ему щелбан дал, а тот наябедничал… Эриху по заднице прилетело пять раз, а меня за ухо… А Мили мне язык показал… Ну… вот… — вывалил на меня Аделька перипетии произошедшего.
— Так-так… Угу… Хм… так значит вам, Аделаид Венцлау по заднице не прилетело? — начал я расследование происшествия.
Аделька отрицательно помотал головой, Сиджи и Ют хихикнули, Эльфи же молчал, насупившись — так-то он тоже теперь школьник и кто его знает, что взбредёт в голову оме, вдруг тоже отправит за парту с малышнёй сидеть?
— А ухо? За которое ухо учитель-то схватил?
— Вот, оме, — Аделька подсунул мне для осмотра ушко, казавшееся чуть больше чем другое, — вот за это схватил. Больно, оме!
— Тебе больно было? — вроде бы с сочувствием спросил я.
Эльфи, зная меня, тут же просёк нехорошую интонацию, а Аделька, рассказывая о суровом учителе и вываливая на меня жалостливый рассказ о понесённом ущербе, широко раскрыл глазёнки, смотревшие на меня снизу вверх, и подвоха не чувствовал.
— Да-а, оме, так больно… А за что? Я ведь ничего не сделал.
— Ничего? Вот, прямо-таки, вы совсем ничего не сделали?
— Ага… — глазищи Адельки наполнились слезами — так ему было жалко себя из-за учительской несправедливости.
— А скажите мне, Аделаид Венцлау, о чём во время вашей столь содержательной беседы с Эрихом рассказывал учитель?
— А… а… — до Адельки дошло, что оме его не поддерживает, — там… про глаголы вроде…
— И что же именно?
— Ну, это… — Аделька заложил руки за спину, ухватил палец одной руки другой рукой и опустив голову вниз, ковырял носком ботинка пол прихожей в которой у нас происходил этот разговор, — там… того… сильные глаголы, а потом… эти…
— Ну-ну?
— Слабые ещё…
— Да? — притворно поразился я знаниями омежки, — Ну, что же, пойдёмте, Аделаид Венцлау, поговорим с вами о глаголах родного языка, — я подхватил Адельку под ручку и повёл наверх, где ещё шёл ремонт и пахло сандалом и воском.
Сунувшимся было за нами Эльфи, Сиджи и Юту я из-за спины показал кулак и они отстали.
Машка, почувствовав неладное, сквозанула мимо меня на второй этаж. Защитница, блин!
— Снимайте штаны, Аделаид Венцлау. Снимайте и ложитесь на пол, — скучающим тоном распорядился я, изысканным жестом руки указав Адельке место посреди гостиной, где он должен лечь.
Шмыгая носом и находясь на самой грани рёва, омежка разоблачился и лёг круглой беленькой попкой вверх.
Я, нагнетал напряжение, готовясь проводить экзекуцию, снял рубашку — не так жарко будет и, порывшись в куче деревянных отходов и заготовок, подобрал подходящую тонкую полосу шпона красного дерева. Аделька настороженно из-под локтя наблюдал за моими приготовлениями. Ничего особенного в том, что я собрался провернуть не было — телесные наказания здесь были в широком ходу и порой являлись единственным средством для приведения распоясавшихся личностей хоть в какие-то рамки.
— Ну, вот, Аделаид Венцлау, сейчас мы… — полоса шпона со свистом рассекла воздух.
Хрясь! И ещё… Хрясь! И ещё!
А больно…
Аделька вытаращившись во все глаза, смотрел, как красноватая полоса палисандра ударила оме поперек спины — раз! Раз! Раз!
Я присел на чурбачок суара напротив лежащего омежки. Помолчал. Вздохнул.
— Ну, что смотришь? — спросил я приготовившегося к худшему и сжавшегося на полу Адельку.
— Оме… — напряжение достигло пика, его прорвало и слёзы потекли из глаз омежки.
— Стыдно?
Аделька, потрясённый произошедшим, молча, размазывая слёзы по лицу и пытаясь не вставая с пола натянуть на попку штаны, часто закивал головой.
— А мне ещё и больно… — закончил я, прикрыв глаза рукой.
Омежка справился, наконец, с непослушными портками и бросился ко мне. Обхватил руками, зарылся носиком в мои космы и безутешно заплакал в голос, прямо в ухо.
«Как вы… это…» — тоненько прозвучало в голове — Улька высказал своё мнение о моей педагогике.
— Ну, ну… что ты, маленький, — грыз я сам себя — в последнее время как-то, на мой взгляд, слишком часто Аделька у нас плачет.
— Оме… оме… — причитал омежка, — не бейте себя! Не надо! Зачем вы так! Я — вот он! Надо — меня бейте!