Говорили много всякого. Дескать, оме Ульрих убийца с руками по локоть в крови (что правда, то правда), именно он причастен ко всяким беспорядкам в работе городских служб — прошлый раз, помните, в Жёлтом крейсе два дня воды не было? Он это. Больше некому. По ночам оме Ульрих ходит под окнами домов и, подслушав разговоры, пробирается в дома, шарит в вещах жителей. И уже есть пропажи. Слышали — там, в Чёрном крейсе, у троих матросов с военных кораблей месячное жалованье пропало! (и пофиг, что эти трое после выдачи жалованья в кабак завернули). А ещё говорят… оме этот… он мёртвый! Точно-точно! Двоюродный брат супруга писаря рата Зелёного крейса говорил, а ему рассказывал родственник прислужника Схолы, он на побывку приходил, ну, так, посидели в кабачке на Проломной улице, что оме этого десять искусников за руки и за ноги вытаскивали из хижины Великого Адальберта! А он упирался! А сам неживой! Они хватают, а у него рука — р-раз! и одни только кости у искусников в руках остались! И ещё шевелятся! Это уж потом целители, как смогли, собрали его… скелет, то есть. Он вообще сейчас только за счёт одежды держится. А под рубашкой у него голые кости! Да… Вот так вот… Самое главное — детей от него берегите! Он в полнолуние кровь пьёт! И самая для него лучшая — детская. Да ещё и корабль притащил к берегу. А на нём трупов видимо-невидимо. По ночам к нему вообще лучше не приближаться. У нас сосед, вот Сила свидетель, на днях мимо проходил, так не поверите, смотрит, а на корабле этом привидения! Прозрачные, синие. Стоят и на берег смотрят. Он-то глаза вытаращил, а ему с борта рукой машут, дескать, к нам иди… (сосед этот давно под надзором властей находится, как пьяница горький, бевертунг у него почти на нуле и, если за ум не возьмётся, то один из кандидатов на выселение — но кого это волнует, когда оме-людоед на корабле привидений в город притащил!).
Вобщем, повторялась ситуация бывшая со мной в Майнау. Там я тоже превратился в городское пугало.
Вездесущие мальчишки сверху донизу облазили несчастный биландер, стоявший всего в десяти метрах от парапета набережной, носом к берегу. Днище, обшитое медными листами, глубоко затянуло в песок и сдвинуть судно при отсутствии приливов в Срединном море не представлялось возможным. SS забрала с корабля всё, что можно, вплоть до бегучего такелажа и парусов. Стоячий такелаж трогать пока не стали. Военные власти, будучи не в силах снять корабль с мели, приговорили его к разборке на месте. А пока он служил бесплатным аттракционом для местных мальчишек от шести лет и старше. Они вброд проходили к кораблю — глубина не превышала полуметра и, подсаживая друг друга, забирались на борт. Опасливо заглядывали в пропитанную трупной вонью тёмную глубину трюма. Самые смелые, притащив свечки, лазили по трюму, шлёпая босыми ногами по лужам на дне корабля. В течение нескольких дней убедившись, что ничего опасного, кроме удушающей вони, нет, биландер огласился криками детворы с упоением игравшей на палубе в догонялки, в пиратов и как обезьяны лазившим по выбленкам до марсовой площадки на грот-мачте и обратно.
Детский шум мне этот надоел до невозможности и в один из дней, когда занятий у меня в Схоле не было и я туда не пошёл — просто неохота было, я вышел к набережной. Долго стоял, постукивая пальцами по парапету и размышлял, что делать с биландером. Так-то по справедливости, корабль — моя добыча. Взят с бою. Единолично мной. Только вот зачем он мне?
Переместившись телепортом на палубу уже загаженную птицами, медленно прошёлся туда-сюда. Задрал голову, глядя на переплетение канатов, удерживавших грот-мачту. Р-романтика! Мать её…
Из-под решётки закрывавшей трюмный люк, послышался шёпот.
Это кто тут у нас?
Энергетическое зрение, на которое я перешёл, разглядывая незваных посетителей, показало, что под палубой сидят четверо. Один побольше — видимо старше, а трое других одного роста.
Так-так… Передо мной стояли опустив головы четверо босоногих детей. И самое главное, я их знаю! Тот, что побольше — мальчик-альфа из-за которого Аделька в первый свой день в крейсовой школе кол по поведению получил — на задней парте вели с ним диалоги о рыбалке. Кол от Гризелда. А трое детей поменьше — очень миленькие тройняшки-омеги из класса Адельки. Похожи друг на друга, как капли воды, сказал бы — как две, но их трое. Отличаются друг от друга волосами. У одного они светлые, а двое других тёмненькие, только у одного волосы почти до плеч, а у другого короткое каре, чем-то причёску Эльфи напоминает.
— О-оме… простите нас… — мальчик-альфа тяжело вздыхает, не поднимая взгляда, омежки столпились у него за спиной и прячутся друг за друга, любопытно и опасливо сверкая глазами, — мы это… тут…
— Ну, вас-то я, господин Эрих, знаю. Довелось… А это у нас кто?
— Алис, — светленький омежка сделал книксен, — Биргит, — продолжил тёмненький с короткими волосами, — Карин, — закончил тот, что с волосами подлиннее, и все вместе снова, как по команде, делают книксен, — Беккер…
А-а! Это их я по-пьяни сватал Юргену, когда устроил попойку у него в борделе.