— И что же вас всех сюда привело, господа? И, позвольте узнать, почему вы не в школе?
Четыре носа повисли ещё ниже.
Да ясно же. Сбежали с уроков. А шило в попах не позволило упустить возможность полазить по брошенному кораблю на котором настоящие (!) пираты плавали. Ради этого и сбежали.
Но Беккеры… Сразу трое… Вот ведь! Оказывается, в тихом омуте черти водятся!
Девочки! Тьфу, чёрт! Омежки. Очень уж на девочек похожи.
Видимо, чувствуя мои рассуждения, все четыре пары глаз уставились на меня.
— Ну, что же, придётся обо всём сообщить господину директору и господину Гризелду… — начал я размышлять вслух.
Четыре пары глаз сделались умоляющими.
— Оме… — выдохнули все четверо.
Побег с уроков — серьёзный проступок. Эриха и посечь могут. Да и девчонкам тоже прилетит. Опять! Какие, к чёрту, девчонки! Беккеры они. Короче, Беккерам тоже прилетит. Смотря по прошлому поведению. Но скорее всего — они в школе образец благонравия. Поэтому телесно не накажут, а вот постоять в углу после уроков придётся. А уж стыдно-то как! Ещё и в журнал ученика запишут. Да-а. Дела.
Заложив руки за спину, я молчал, прохаживаясь перед ними по палубе. Все четверо молчали и только провожали меня взглядом, ожидая решения своей судьбы.
— О-оме… — набрался храбрости Эрих, — а Аделаид… он где сейчас?
По тому, как был сформулирован вопрос, я догадался, что в отношении Адельки школьная молва тоже напридумывала всякого. Из школы он ушёл буквально на следующий день после того, как в Схоле его проверили на предмет направления Великого Искусства. Руководство школы, безусловно, знало, куда он делся — как-никак документы о переводе подписывали, а вот отсутствие Адельки в классе дало повод для пересудов среди учеников. Тем более, что семена упали на подготовленную почву — родители учеников тоже отовсюду тащили домой слухи об оме-убийце.
— Аделаид Венцлау фон Брюннен (барòнское имя Адельки) не так давно снискал расположение Великой Силы, господин Эрих, и теперь он учится в Схоле…
Глаза всех четверых снова воззрились на меня. Светленький Алис толкнул локтем Эриха, буркнув, при этом надутыми губами:
— Вот видишь, а ты говорил, что его выпили…
Эрих отбрыкнулся:
— Погоди ты, может ещё и неправда это.
Желая развеять все сомнения, я заявил:
— Если вы дадите себе труд подождать, господин Эрих, — здесь я вынул часы Зульцберга, с которыми не расставался, — то через два часа и семьдесят минут сможете его увидеть — он как раз к этому времени возвращается из Схолы.
— А… — возразить на эту сентенцию Эрих не смог.
— Итак, господа, посоветуйте мне — что с вами делать?
— Мы… это… отпустите нас оме-е… — три пары восхитительно распахнутых, обрамлённых густыми чёрными ресницами, девчачьих глаз умоляюще уставились на меня. Эрих в спектакле не участвовал — чувствовал, что не вытянет.
— Ага! Отпустить, значит?
Да-да, отпустите нас, оме, мы больше никогда-никогда так делать не будем — молча закивали головками тройняшки. Эрих поддакивал.
Эмпатия говорила мне, что всем четверым страшно. Но в тоже время любопытство до такой степени овладело детскими душами, что… от избытка чувств кто-то из омежек, Алис, по-моему, даже пИсать захотел. Страх и любопытство. Какое насыщенное сочетание!
Даю себе немного воли и начинаю чуть заметно тянуть эти эмоции из детей.
Они немного успокаиваются.
Хм… А что если попробовать тянуть не смесь эмоций, а что-то одно? Страх, к примеру. Тогда у них только любопытство останется — говорит мне ясновидение. Но отпускать просто так нельзя — пора восстанавливать своё доброе имя в Лирнессе.
Вот с них и начнём.
Эрих и тройняшки почувствовали, что им вдруг стало совсем не страшно. Только интересно до невозможности. Оме же, встряхнув длинными волосами, снова прошёлся перед ними и, подумав, сказал:
— А хотите на острове побывать? На настоящем, тропическом?
Страха в детях не было и не успели они кивнуть головами, как обстановка вокруг корабля, на палубе которого все они стояли, сменилась — вместо городской набережной раскинулась огромная лагуна. Шелестели листья пальм, дул тёплый ветер, за рифом грохотал океан. Босые ноги (туфли и чулки были спрятаны под кустами на набережной) всех четверых по щиколотку утонули в ослепительно белом тёплом мелком песке.
Ахая и повизгивая от восторга, дети разбежались по острову, восхищённо выкрикивая и зовя друг друга посмотреть — вот прямо сейчас! и никак иначе — на раков-отшельников, на птиц, на восхитительные цветущие кусты, на пальмы усыпанные орехами…
А я перешёл к тому берегу острова, с которого — я знал, открывается вид на лагуну с самым глубоким в ней местом. Внимательно присмотрелся и вот — биландер, взметнув стену брызг, плюхается в омут и притопленный мной, идёт на дно.