А на сцене вновь разошедшиеся Делмар и Роландан возвращаются. Делмар, кажется, бежит мимо Роландана, но тот, как пушинку, подхватывает его за точёную талию и, закружив, подхватывает одной рукой так, что тот кладёт свою руку на его руку сверху и пара головокружительно кружится под музыку. А затем они в классической стойке вальса порхают по сцене, сопровождаемые лучами прожекторов, едва поспевающими за ними. Я отслеживаю движения вальсирующих и едва успеваю двигать прожекторы, так как музыка ускоряется, идёт к кульминации и только отсчитываю в голове — раз, два, три, раз, два, три, раз, два, три…
Изысканно-точёная головка Делмара повёрнута в сторòну от Роландана, сам он двигается откинувшись назад и только волны белоснежного платья, с пёрышками боа по подолу, да прозрачный бледно-розовый шлейф летят и летят за ним. Роландан осторожно ведёт своего хрупкого партнёра и их ноги, одни на каблуках, из-за музыки едва слышно цокающих по доскам сцены, а другие в белых туфлях двигаются друг за другом, то наступая, то отступая…
И вот уже мелодия идёт к завершению и снова разошедшиеся в сторòны танцоры бросаются друг к другу. И Роландан широко раскинув поднятые руки, сводит их кольцом, а Делмар чуть подсев, ныряет снизу в это кольцо и, кажется, выплёскивается перед самой грудью своего партнёра и на последнем аккорде приникает к Роландану, бережно обнимающему его…
Свет гаснет.
Мне нужно мгновение, чтобы проверить происходящее за сценой, чтобы потом снова возникнуть на ней. Я так думал… Но нет…
Лотти… Он. Стал. Истинным. Тому самому студиозусу-альфе перед которым так прòникновенно пел.
Они стояли в обнимку. Огромный альфа и омега-лицедей. И как за несколько мгновений до того, там, на сцене, здесь альфа тоже бережно, как величайшую драгоценность обнимал и боялся ненароком навредить, хрупкого омегу, доверчиво приникшего к его груди.
Вот Лотти поднял залитое слезами лицо на альфу, выдохнул через рот, кусая опухшие губы, снова опустил лицо к груди счастливо-растерянного альфы-стихийника.
Сколько Лотти лет? Тридцатник точно. И всё это время он ни разу, ни с кем? Нет, добровольно это вряд ли возможно. Если только не гормональный сбой. Но если сбоя нет…
Выходит, нет.
Как только Лотти смог сохранить себя при его-то профессии?
Счастливая парочка, держась за руки, присела на скамейке, стоявшей около входа в гримёрку для альф. Ну, теперь Лотти у меня неработоспособен. Эхе-хе…
А у него ещё один номер. Ладно, будем думать, оклемается. Но с Улофом ему теперь не работать — это точно.
А мне на сцену. Иначе пауза затягивается. Недопустимо затягивается.
И снова я перед залом, замершим в темноте и не знающем как реагировать на танец. Настолько чувственным и возвышенным оказалось показанное. Настолько всё — движения танцоров, музыка и песня, прозвучавшая на заднем фоне, слились в единый ансамбль и ударили по чувствам, поразив зрителей в самое сердце, всколыхнув в нём что-то такое, радостно-щемящее, с небольшой горчинкой грусти, придавшей этому чувству пикантной незабываемости.
— Сила… Великая Сила ведёт всех нас. Вне зависимости от того, является человек искусником или нет… Сила ведёт и следующего нашего исполнителя, — отхожу в сторòну, показывая рукой и в темноте сцены, подсвеченный прожекторами снизу (в отличие от предыдущих номеров) возникает Агат Киснер в просторном балахоне, на голову его накинут широкий капюшон.
И вот уже плавное, медленное вступление, волны музыки будят в груди что-то такое… возвышенное и невыразимо прекрасное, флейта выводит начало партии и духовая часть оркестра подхватывает, а Агат постепенно воздевая руки, начинает на латыни:
— O dea pura, argentee! has veteres arbores sacras! Verte pulchram faciem tuam ad nos sine nubibus et sine velamine!..
(каватина Нормы — Каста дива, Винченцо Беллини).
Я намучился переводя текст, который с трудом извлёк из памяти. Всем известные обрывки итальянских слов, которые едва можно разобрать, слушая оперное исполнение. Кроме того, все, абсолютно все романские языки — это убогое подражание латыни, они все из неё вышли, но это не латынь! Примерно, как гастеры разговаривают по-русски — эщельме, бещельме, защем ругаисся, нащальнике… так для природного римлянина времён Римской республики ли империи звучал бы итальянский, французский, испанский. Рифмы, естественно, не было, но всё сглаживало великолепное исполнение. Агат старался:
— Finis officii deserantur Laici sacra silva. cum malus et tristis deus Romanum sanguinem sitiet Ex templo druidae Vox mea tonabit.
И вот уже потоки Силы, видимые мне да ещё, пожалуй, Сиджи и Юту, меняют направление, невидимый ветер колыхнул одежды певца, скинул с его головы с короткой причёской незнатного омеги, капюшон и фонтан её проходя через тело исполнителя, вырывается через макушку и разливается голубоватыми потоками по сцене, залу, дворцу Совета города…
И объятый потоками Силы Агат разливается, взобравшись на вершину каватины: