Раскачанный эмоциями зал долго не отпускает их и они целых четыре раза выходят, кланяются, прикладывая руки к груди, Жизи делает книксен и снова убегают за кулисы. А я, покровительственно хлопая в ладони, с отеческой улыбкой, телепатией гоняю запыхавшихся танцоров на сцену и за кулисы, при этом успевая полной грудью глотать эмоции и даже, собравшись и сжав в солнечном сплетении поглощённое, выпускаю всё это обратно в зал и зрители, подстёгнутые теперь уже моим эмоциональным воздействием с удвоенной силой возвращают мне свой питательный эликсир.
— Ну, что ж, я вижу, что вам понравилось наше выступление. Я думаю, что история Спартака неподдельно заинтересовала вас. История любви его и Фрина печальна. Но я не думаю, что на такой ноте следует заканчивать наш концерт…
Снова гаснет свет, рояль в темноте телепортируется на сцену вместе со своим роялистом. Высоко, под самым потолком загорается небольшой прожектор, дающий узкий свет только на голову Абеля. В полной тишине он, подняв руки, опускает их на клавиши и усиленный воздействием воздушников звучит двадцатый ноктюрн Шопена, так называемый посмертный.
Это произведение я выбрал специально для завершения. Зрители пережили очень много эмоций. Некоторые из омег, воспринявшие чересчур близко всё показанное и прозвучавшее так и не вернулись в зал. С ними ушли и их супруги. И прозрачные звуки рояля должны настроить на спокойный и немного печальный лад, тех, кто выдержал всё.
А Абель, погрузившись в диалог с роялем, в эти красивейшие и изящные ноты ведёт и нас и меня в том числе за собой, так, что я многократно слышавший это произведение тоже поддаюсь его очарованию. Но не до конца.
— «Бамбер, смотри, сейчас сделаешь вот что, — даю я телепатическое указание одному из стихийников-огневиков, — «вокруг рояля сейчас должны появиться огонёчки, понял? И под музыку они пойдут вверх. Давай, действуй».
И вот уже рояль Абеля окружён стайкой крохотных огоньков, белых, голубых, красноватых (студиозус сам догадался их раскрасить) причудливо, как искры от костра, улетающих вверх и истаивающих в вышине сцены.
А зал мечтательно любуется на них и долго ещё сидит без движения после того как исполнение закончилось…
Вот такой вот у меня получился концерт. И вот такой день рождения.
А сейчас на балу я пожинаю плоды своей безрассудности. Взрыв эмоций, вызванный столь нестандартным подходом к развлечениям местной элиты, накрыл меня с головой.
В течение той пары дней, что прошла после концерта, меня буквально осаждали желающие переговорить со мной и выразить восхищение по проводу увиденного. И только моё владение гипнозом и отводом глаз спасало и меня и всех моих домашних от назойливого любопытства.
А сейчас на балу мы вдвоём с Лисбетом.
Он оттанцевал с альфой и довольный и запыхавшийся вернулся ко мне.
— Оме Лисбет, как давно вы танцевали в последний раз?
— Я уже не помню, оме Ульрих, — довольно морщит он носик, открывая в улыбке ровные белые зубки.
— Оме Лисбет, — я говорю чуть наклонившись к нему, — ещё немного и вас поцелую. Прямо у всех на виду…
Маленький целитель вспыхивает, смущаясь.
Вот как у него так получается? Всё, что он делает выглядит настолько мило и привлекательно, что я едва держу себя в руках.
Лисбет между тем вздыхает и, теребя в руках платочек, устремляет взгляд своих золотистых глаз в зал, где объявлен уже третий танец.
Я тоже смотрю на танцующих. И вдруг что-то привлекает мой взор. Что-то на той сторòне зала. У портьеры, прикрывающей высокое, как и всё здесь, окно.
Троица повес-стихийников, уже известных мне, окружила кого-то из омег.
— Так-так-так… — появляюсь я за их спинами вместе с Лисбетом.
Ральф фон Балк, Айко фон Дунов и Эрнст Орлерн. Всё то же и всё те же.
Несчастный молоденький омежка, почему-то оказавшийся один на балу, снизу вверх умоляюще смотрит на огромных альф окруживших его.
Моё появление ввело хулиганов в ступор. Все трое побледнели. И не удивительно — я так придавил всех присутствующих жаждой убийства, что троица побледнела как мел, омежка едва удержался на грани обморока, так, что даже схватился рукой за подоконник у которого он стоял, вокруг нас живо образовалось пустое пространство шагов на десять, не меньше и только Лисбет, тоже весь бледный ухватил меня за рукав, желая отвлечь от немедленной расправы.
— Оме Лисбет, — говорю в его сторòну не отрывая пристального взгляда от студиозусов, — пригласите к нам сюда командующего флотом, господина Вильгельма фон Верт Вихманна, речь идёт о его подчинённом.
Едва живой омежка на самом деле на балу был не один. С папой. Отошедшим по естественной надобности. А потом кто-то его там разговором задержал. А папа был супругом одного из искусников, служивших во флоте Лирнесса и погибшем лет пять назад в одной из стычек с пиратами Вольных островов. Вот так вот.