Мы остановились где-то между Золотым и Серебряным крейсами. Чудесная панорама ночного города, ярко освещённого полной Лалин раскинулась под нами. Воды залива отражали призрачный лунный свет. Я снова вздохнул, продолжив рассказ:
— Нет, не напрасно он сражался. Он освободил пастушка от побоев. И мальчик не забыл этого. Вот оправдание его безумия. А тот действительно надолго запомнил заступничество рыцаря:
— Господин странствующий рыцарь! Не заступайтесь за меня никогда больше, потому что худшей беды, чем ваша помощь, мне не дождаться, да покарает Сила вашу милость и всех рыцарей на свете. Вы раздразнили хозяина, да и уехали себе. Стыдно, ваша милость! Ведь после этого хозяин меня так избил, что я с тех пор только и вижу во сне, как меня наказывают.
— Прости меня, сынок. Я хотел тебе добра, да не сумел тебе помочь, — тихо говорит рыцарь.
Круг замкнулся.
И Дон Кихот умирает, потому что жизнь лишила его главного в жизни, — он не может прийти на помощь людям.
И вот больной, измученный Дон Кихот лежит в своей постели — пришло время ему умирать.
Санчо сидя у постели своего господина, вздыхая, спрашивает:
— А в чём оно, рыцарское счастье, сеньор?
Дон Кихот помолчал. Затем вздохнул, с трудом приподнял исхудалую руку, показывая в открытое окно:
— … Видишь горизонт? Идёшь к нему — он близок… Идёшь ещё — он всё далёк. Твори добро и верь, что ты достигнешь горизонта, Санчо!
— Хм… — с сомнением хмыкнул Санчо.
— Скажу ещё… — шепчет обессилевший идальго, — Далеко-далеко, по ту сторòну моря, на островах Сид, есть высокая красная гора… На той горе — громадный колокол. Если подняться на ту гору и ударить в колокол, то произойдёт чудо — и глухие услышат, слепые увидят, немые обретут язык. И все люди пойдут одной дорогой. И опрокинется зло. И откроется людям прекрасное Эльдорадо… Но с каждым ударом колокола жизнь будет неукротимо истекать из тела того, кто доберётся до него и ухватит верёвку…
Лежащий на высоких подушках Дон Кихот закашлялся. Затем отдышался и продолжил:
— Запомни, Санчо, нет ни одного злого дела, и нет ни одного доброго, которое не отразилось бы на последующих поколениях, независимо от того, когда и где оно совершилось — во дворце или хижине, на севере или на юге, и были тому делу очевидцы или нет; точно так же во зле и в добре не бывает ничтожных малозначащих дел, ибо из совокупности малых причин возникают великие следствия… Ибо мир таков, каковы мы в нём…
Сказав это, он откинулся на подушках. Острый кадык заходил под кожей шеи.
Заливаясь слезами, Санчо схватил жилистую руку своего сеньора и приложился к ней лбом. Всё затихло…
В предрассветной мгле перед ними возникает дорога, уходящая в бесконечную даль. Ползут туманы, пролетают облака, вырастают высокие горы, а дорога все тянется и тянется, переваливает через вершины, пересекает долины, шагает через реки, проступает сквозь туманную поляну.
И на перевале далекой горы показываются две фигуры. Одна длинная, на высоком коне, другая широкая, коренастая, на маленьком ослике. И снова ползут туманы, а всадники двигаются и двигаются по бесконечным дорогам. Светит летнее солнце, падают осенние листья, налетает снежная буря, расцветают деревья в садах, а всадники всё в пути. Иной раз они приближаются так, что мы видим худое и строгое лицо длинного и широкое, румяное, ухмыляющееся — коренастого, а иной раз они удаляются, превращаются в тени. В тумане длинный всадник вытягивается ещё выше, до самых небес, а коренастый расстилается над самой землей…
— Папа! Папочка! Я не знаю что делать! Я боюсь! Боюсь его! — Эрнст Орлерн, стоя у дивана на коленях, уткнулся носом в колени омеги — своего родителя.
— Не переживай, мальчик мой, — тонкая рука с розовым маникюром гладила густые чёрные волосы, — мы что-нибудь придумаем… Помни… — ручки с маникюром подняли лицо стихийника от колен и любящие серые глаза посмотрели в самую душу, — что тебе говорили в Схоле. Ты слишком много переживаешь… — мягкие тёплые губы коснулись лба непутёвого сына, — это опасно… Мы обязательно что-нибудь придумаем…
— Отец… он убьёт меня…
В приоткрытую дверь комнаты было слышно, как мажордом вошёл в зал на первом этаже и громогласно провозгласил:
— Его светлость, оме Ульрих, маркиз Аранда!
— Он пришёл! Он за мной пришёл!
— Ну-ну, что ты… мальчик мой маленький… — омега-родитель прижимал к груди и гладил по непослушным волосам своё великовозрастное чадо…
— Ты не знаешь, папа, он страшный человек. На моих глазах, на балу, он лишил Силы Айко! Тот умолял. Со слезами умолял! А этот… стоял как каменный… с глазами своими змеиными!
— Ну что ты! Маленький мой, — омега прижимал к груди сына крепче и крепче, — я тебя никому не отдам…
— Сегодня в Схоле рассказали… Айко в тот же вечер с крыши дворца Совета бросился… — прижимаемый к груди Эрнст торопливо судорожно шептал в рубашку на груди папы уже намокшую от слёз, — не смог без Силы жить… А что если он и меня также…
Здоровенный альфа, так и стоявший на коленях у кровати, на которой сидел его папа, поднял на него красное лицо с глазами, залитыми слезами.