Да. Согласно смежил слипшиеся от слёз стрелками ресницы Дитрич. Господин был милостив к нему. Именно милостив, ибо дал ему, несчастному омеге, решившемуся подойти к краю жизни, смысл для существования. Более того, сделал ему, недостойному, самый величайший подарок — дал ребёнка.
— «А был ли Я ласков с тобой?» — прозвучал ещё один страшный вопрос.
Да. Господин был ласков с ним. Более того, он, по невыразимому своему великодушию, всегда делал так, как нравилось, именно нравилось, ему, Дитричу. И получая от Господина укусы, царапины и удары он, Дитрич, всем своим существом чувствовал, знал, что Господин ласков к нему. Просто эта ласка вот такая. И даже, когда Господин хлестал его бичом, Дитрич знал, что Господин ласков к нему… и где-то там, глубоко внутри, омежья интуиция твердила ему, что всё это внешнее, наносное и, действуя так, Господин, на самом деле идёт на поводу у него, Дитрича… Именно потому, что ласков к нему.
— «Ты должен стать другим!»
Да! Омега шмыгнул носом и задышал ртом. Да! Он будет другим! Будет!
— «Они все! Вокруг тебя, — рычал в голове голос Господина, а его глаза бурлящие багровым пламенем преисподней как два раскалённых клейма впечатывались в самую личность Дитрича, — твои дети! А детей любят! Даже наказывая. Любят так, чтобы они это чувствовали. Знали об этом!»
Рука демона отпустила волосы омеги, он съехал со скользкого шёлка и, привалившись боком к ноге Господина, уткнувшись мокрым лицом в ладошки, беззвучно зарыдал, вздрагивая плечами…
— «Встань!» — приказ Господина вздёрнул омегу на ноги.
Одежда была сдёрнута телепортацией, обнажая омегу перед сидящим в кресле демоном.
Дитрич стоял передо мной и я разглядывал его тело. Он немного поправился, не утратив, впрочем, стройности. Огромный для такого срока живот (какой, кстати? Ушли мы из Майнау в четвёртом месяце, а сейчас до выпускных экзаменов в Схоле остался месяц, потом месячные каникулы и Новый год — выходило четыре полных здешних месяца, а беременность тут длится шесть с половиной месяцев) выпячивался несколько странно — в сторòны. Перейдя на энергетическое зрение я увидел два плода. Двойня. Это хорошо. Даже здорово! Плохо только то, что оба ребёнка лежали поперёк живота. Поперечное предлежание. Неужели никто из местных целителей не знает об этом? Роды с такой патологией чреваты всяким… вплоть до смерти роженика и плода.
Под моим пристальным взглядом оба плода осторожно разворачиваются головками вниз. Дитрич, чувствуя движение в животе, ахает и хватается за него руками. Стой! Ничего страшного я с тобой не делаю — успокаиваю я его, поглощая эмоции. Господин не будет причинять вред своему рабу — запомни это! Навсегда.
— «С этого дня лежишь только на боку!» — приказываю я омеге.
Он счастливо кивает, собирая пальчиками с лица так и текущие слёзы.
— «Прощай! И помни мой приказ!» — это не только про лежание на боку, но и про то, что я ему сказал раньше.
И демон и кресло осыпаются истаивающими голубыми искорками, оставив в воздухе только аромат, сопровождавший Господина.
Обнажённый Дитрич, зажав рот ладошкой, опустился на пол…
Поздним вечером, когда в доме все уже спали, Идан услышал звон колокольчика вызывавшего его к хозяину. Накинув халатик, он вошёл в спальню Дитрича. Омега сидел на кровати. Подняв глаза на прислужника, похлопал рукой по одеялу рядом с собой, приглашая его сесть. Идан сел. Дитрич, низко опустив голову, шевелил губами, затем тяжело вздохнул и, так и не поднимая головы, произнёс:
— Иданчик, прости меня, пожалуйста… Я тебя ударил… тогда… и ещё в прошлый раз…
Дитрич порывисто повернулся в нему и схватил горячими руками пальцы прислужника, глядя полными слёз глазами в его лицо…
Утром, один из прислужников убиравшийся в спальне Дитрича, нашёл под кроватью три книжки. «Спартак», «Дон Кихот» и здоровенный альбом — «Песни и музыка Великого герцогства Лоос-Корсварм».
А зимовье я утащил в Лирнесс…
Притащенный из Майнау домик я установил у нас в саду на те же самые кубы обожжёной глины у самой стены, подпирающей, вышележащую улицу, ровно по середине, так, что бергамотовое дерево, широко раскинувшее ветви, накрывало половину крыши деревянного домика. Кубы и основание печи были утверждены на керамических блинах, служивших нам в овраге ступеньками. Навес перед дверью, который был у нас в овраге, я устанавливать не стал — просто сделал крылечко с косой крышей, а палки от навеса пошли на дрова. В течение пары дней спешно вызванные рабочие бросят в зимовье водопроводную трубу и подключат к канализации. Эльфи, вышедший утром застирывать пеленки Ингрида, только ахнул, схватившись за щёки. Со слезами на глазах ворвался в домик. Я как раз проверял печи, присев на корточки перед нижней топкой. Разогнулся, услышав вбежавшего, и как раз попал в объятия Эльфи.
— Оме, это наш домик!
— Да, Эльфичка, он.
— Вы вспомнили! — Эльфи сел на матрас, так и оставленный нами на топчане.
— Я не забывал, Эльфи, я ничего не забывал…
— А как там? — омега вытер руками набежавшие слёзы.
— Где?
— Ну, вообще…