Молча киваю, глядя прямо в золотистые глаза сидящего передо мной.
Он верит каждому моему слову. Каждому. Я честен и открыт перед ним. Так ему кажется. И пусть встроенный в каждого искусника детектор лжи со мной не срабатывает, мы ему об этом не скажем. Ведь нет?
Охо-хо-хо, что же делать-то с тобой, хороший мой? Отвлечь бы надо его от всех этих мыслей. Он ведь не спал до полуночи только потому, что думал обо всём этом. А оме Ульрих его любит. И оме Ульриху надо показать насколько сильно. Ну, по крайней мере, изобразить. Талантливо. Чтобы он поверил. А что у нас является самым древним доказательством любви? А? Правильно. Секс. Оно конечно, доказательство это опровергается только так и по здравом размышлении, ничего не доказывает. Но это по здравом размышлении. А кто ж ему даст размышлять прямо здесь и сейчас здраво? Правильно. Никто. И вот перед нами прекрасный девственный мальчик. Тридцати лет. Мальчик-омега, который никогда в жизни не испытывал оргазма. По крайней мере, в присутствии партнёра. Так-то я его развратил уже давно. Заставил самоудовлетворяться с мыслями обо мне. Это про прошлый раз, когда у него на меня была эрекция, так его поразившая. Но это его глубоко личные, интимные мысли. А я про них ничего не знаю. Даже не догадываюсь!
Я, так и не отрывая взгляда от золотистых глаз оме Лисбета, медленно поднимаюсь со стула. Лисбет в смущении пытается занять руки чем-нибудь, берёт со столика стакан с соком, краснея, пробует поднести его ко рту, делает крохотный глоток, пальцы его дрожат и стакан чуть не падает на палубу. Я подхватываю его телекинезом, ставлю на место. Наклонившись над омегой, беру его горячие руки, тяну на себя и Лисбет встаёт. Встаёт, чтобы попасть в мои объятия. Слабо ахнув, он приникает ко мне всем телом, идя за ним и его желаниями, ибо тело его лучше своего хозяина знает, чего ему надо — сквозь лёгкие льняные штанишки я чувствую его реакцию на себя — твёрдый бугорок в промежности. Волна стыда захлёстывает Лисбета и он, не в силах убежать, прячет своё полыхающее краской лицо у меня на груди. Но это лекарство страшнее болезни — мои феромоны не оставляют ему выбора (спасибо целителям замка, в кои-то веки я рад своему проклятию). Вдыхая их Лисбет возбуждается ещё больше. Голова его стремительно заливается краснотой, а чёрное тело в мозгу лихорадочно впрыскивает в кровь порции дофаминов. Он мокнет, в свою очередь, окутывая меня волнами иланг-иланга, жасмина и ветивера…
Мои руки тоже подрагивают. Мне так нравился Лисбет и вот теперь он в моих руках. Я могу делать с ним, что захочу и он пойдёт за мной куда угодно — вверх ли по ступеням наслаждения, вниз ли, срываясь в пучины боли и крови. Он безгранично доверяет мне в полнейшем самоотречении. Как Эльфи, как Вивиан, как Гризелд. И именно это беспредельное доверие останавливает меня в моём жестоком глумлении над любящим меня маленьким целителем.
Я прижимаю к себе хрупкое тело и всё вокруг нас меняется. Вот только, что мы были на палубе стоящего на якоре биландера, едва покачивающегося на мелких-мелких волнах и вот мы уже где-то вверху, под лучами Лалин, заливающими серебристым светом белые камни, какие-то кусты, жёсткие перистые листья невысоких пальм. Почувствовав смену обстановки и даже не столько её, как изменившиеся удары моего сердца, Лисбет отрывает своё личико от моей груди и, задрав его на меня, одним только взглядом спрашивает — что случилось?