– Господи, что-будет-то теперь с нами? Что будет с… – фрау Гальман впервые за столько лет почувствовала к мужу что-то, кроме ненависти. – что будет с ним? – она сидела, в пожелтевшем от времени, коридоре, который освещала всего одна лампа. Перед её глазами кружила муха, а за стеной спасали жизнь бесполезному изобретателю.
Бросив карандаш и тетрадь, сын Гальмана заплакал, понимая, что лишается в данный момент единственного человека, которому он нужен, который его любит. Ему так хотелось кричать на весь мир: «За что! Я не могу! Помогите мне! Заберите меня! Кто-нибудь!»
Увидев плачущего сына, фрау Гальман подорвалась с места и побежала к нему. Она обхватила его в свои объятия.
– Мальчик мой! Не надо… – Ей столько хотелось сказать, в этот момент она чувствовала, казалось, тысячу разных чувств, но ни одного из них выразить она не могла. Фрау Гальман хотелось извиняться, молиться, кричать. – Папа будет жить! – Сказала она, надеясь, что не врёт.
А сын продолжал биться в истерике. Он ненавидел свою мать, ему были противны её объятия, и все её слова звучали, как ложь. И думалось ему, что лучше бы отец был здесь, а не она. Да и возможно ли полюбить и пожалеть человека, которого он ненавидел столько лет. Возможно было полюбить мать, которая не дала ему способности выразить свои мысли кому-то, кроме своих тетрадей. Возможно было понять сейчас человека, который всю жизнь говорил о его ничтожности. Возможно ли принять объятия того, кто хотел бы его задушить? Его ненависть была настолько жуткой, что он толкнул фрау Гальман с силой и стал стучать в двери палаты, где сейчас невидимая рука пыталась поджечь жизнь отца.
Двери распахнулись, толкнув мальчика так, что тот упал на пол. Человек раскрашенный кровью с головы до ног, стал на мгновение судьёй:
– Будет жить.
На фиолетовом небе не было ни единого намёка на дождь, который был так необходим в этот момент всем этим людям. Лес кричал клювами птиц, показывая всем своим видом, что он станет для всех, кто сейчас так ждёт дождя, домом. А может, и не только домом.
Кто-то сидел под двухсотлетней сосной и играл на самодельной губной гармошке. А где-то там, далеко-далеко, в милях от этого зловещего леса, быть может, ищет этого человека та, кого он вытащил из-под копыт коня три недели назад. Такая хрупкая и невинная. Сколько ей лет? 16? Эти волосы, пылающие утренним солнцем, глаза, в которых кроется морское дно… И хотелось ему верить, что всё это судьба, что всё это не может быть делом его рук, его мыслей, его слов. Разве можно так поступать с жизнью? Только в книгах пишут о том, как у людей получается выходить из любой ситуации, оставаться живыми среди врагов, находить тех, кого, казалось бы, потеряли. А здесь… в жизни никакой автор, кроме тебя самого не напишет твой счастливый путь. Здесь ты сам себе писатель.
Этого кого-то, кто сидел под двухсотлетней сосной, звали Вёлли, а напротив, обхватив свои колени, под такой же старой сосной, сидел его отец.
– Вёлли, в газете пишут, что союзные войска готовят ряд серьёзных наступательных операций.
– Пускай они хоть трижды наступают. Какой смысл во всём этом? – Почти крича, сказал Вёлли.
– Куда делся мой всегда улыбчивый сын?
– Отец, ты в порядке? Отчего мне улыбаться сейчас? Может, мне радоваться тому, что мать сейчас загнивает в нищете, что мы даже не знаем жива ли она сейчас?
– Вёлли! – Отец подскочил с места от такой мысли.
