– Какого чёрта ты спишь здесь? – Закричала фрау Гальман на мужа, увидев его спящим за столом, среди деталей и инструментов.
– Боже, уже вечер? Ты не представляешь, что произошло сегодня… – Только фрау Гальман хотела отвесить пару ласковых слов, Лукас тут же перебил её и стал оживлённо рассказывать всю ситуацию.
– То есть, ты хочешь сказать, что отдал эти часы какому-то незнакомцу?!
– У меня теперь будут заказы! У нас будут деньги, моя… – Гальман тут же прервал свою оживлённую речь.
– Твоя? Что твоя?? – Язвя переспросила фрау Гальман. – м?
– Моя работа теперь будет моим любимым делом, я хотел сказать. Ну и приносить хороший доход, а? – Счастливо-несчастный человек закашлялся и побрёл в спальную, боясь продолжения грозы.
Порою, возникало ощущение, что несокрушимый айсберг на душе его жены, никогда не расколется, будто она кусок цемента, в котором не бывает ничего живого. Ей не хватало то ли злости, то ли любви для того, чтобы понять смысл собственной ненависти к окружающему миру. Она всегда знала, что вся вина лежит только на ней, но признание этого факта для неё равнялось несовместимостью с жизнью. Словно прострелянное сердце продолжало бы биться.
Фрау Гальман уселась за стол, взяла какую-то шестерёнку и начала крутить её в пальцах. О чём думает она в эти моменты?
– Пишет что-то… – прошептал Лукас, проходя мимо двери в подвал, и увидев там свет. – Пускай пишет… – Он вспомнил о «марше», который видел вчера, о часах, о птичке, которая улетела неделю назад, – Надо бы убрать клетку в подвал. – о Присцилле и о своей жене, об осколке своей жизни, что хранится за двенадцатым кирпичиком. Укладываясь в кровать, он вновь видел перед своими глазами старшего сына на своих молодых руках.
Фрау Гальман всё крутила шестерёнки в руках и интересно ей было – с чего люди решили, что они знают, что такое время. Может быть, его вовсе нет? Всё это – один момент. 1916. «Сколько там прошло? 22 года. Смешно. Я вот думаю, что прошло 3 минуты. Я же здесь и сейчас, и всё ещё помню это, будто всё произошло сегодня. Так что же, для кого-то это 22 года, а для меня 3 минуты. Значит и времени единого нет. И мира единого нет. Есть какие-то кусочки, нотки, которые бегают себе где-то, разбросанные в чьей-то голове, и собрать их некому в единое произведение длительностью в 4 четверти». – айсберг аккуратно положил шестерёнку там, где она лежала, и направился спать, думая о том, что бездельник тратит своё время на что-то никому ненужное.
Может, оно и верно – плохо жить своим миром. Так живут фрау и гер Гальман, и тем более – их сын. Так живут тысячи и сотни тысяч людей. Их мозг, замешавшись в одну массу с чувством, выстраивает стены, на которых приходится писать замечательный (или не очень) мир. В этом мире причины поведения всего окружающего тебя пространства и всех людей выстроены так, как кажется логичным именно тебе. Она ненавидит сына – злая и никудышная мать, он никак не уйдёт от жены – тюфяк и тряпка. Она ненавидит сына – она знает, что в любой момент может потерять всех, значит, не нужно к ним привыкать, не надо никого любить, чтобы больше не испытывать боли. Он никак не уйдёт от жены – он всё верит в возможность сделать её счастливой. Но даже самые близкие люди не могут объяснить себе истинного поведения друг друга, тем более – окружающего мира. Каждое «ненавижу тебя!» нельзя быть до конца уверенным в искренности этих слов. В конце концов, человек, говорящий их, не всегда понимает, что это не правда. Когда ты говоришь «я ненавижу тебя!», чаще всего эти слова обращены к тебе самому. И вот эта стена (твоя голова) – это миллиарды неточных рисунков, триллионы сломанных телефонов. Всё это в тебе. И по истине страшно становится, когда эта стена хочет рухнуть: вдруг, всё, что есть в этом мире – только твоя выдумка? Все люди и все их слова. Все они понимаемы иначе, чем есть на самом деле. И часто все твои слова есть ложь не людям вокруг, а самому себе. Другим людям можно внушить, что ты – сам Фюрер. Но сам ты всегда знаешь своё истинное имя.
